С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

Вообще, жизнь его актёров была непростая. С одной стороны, огромная удача – работать в театре, который обречён на успех. С другой – сознавать, что ты – лампа, пусть даже и яркая, когда рядом с тобой этот прожектор… Слабые скисали, сильные приспосабливались. Самые сильные уходили.

Поразительно, но он был ревнив к чужому успеху. Ревновал, стоя за кулисами, когда артисты его собственного театра заставляли смеяться зрительный зал. Великий! Уникальный! Он! Райкин!..

А вот ревновал.

Ревновал даже к молодёжному спектаклю «Лица».

То был первый в истории театра спектакль без его участия. Конечно, он хотел, чтобы всё получилось, – это был его театр, это были его актёры, его сын, наконец, в главной роли. Но примириться с тем, что он не появится на сцене… Надо бы придумать, стал говорить он мне, чтобы он, Аркадий Райкин, хотя бы раз вышел с монологом где-нибудь в начале. Или в середине. Или в конце. Резко отвергать эту идею мы все – и я, и Валерий Фокин, который ставил спектакль, и Костя – боялись.

– Конечно, это было бы замечательно, – говорили мы. – Но ведь это будет несоразмерно, – говорили мы. – Ваш выход, – льстиво говорили мы, – уничтожит ребят, вы же – совсем другой масштаб…

«Масштаб» – это было нужное слово. Он нехотя соглашался. Но на следующий день его опять накручивал кто-нибудь из дежурных авторитетов – приятельница-театроведка, или старый друг, или новый знакомый. «Как! Спектакль вашего театра и без вас?!» И опять начинались муки.

Потом-то он уже гордился: «Лица» – это уже было его детище, это уже он взрастил смену, уже радовался. И всё же слегка ревновал…

Режиссёры в этом театре не приживались. Начиналось с того, что он с гордостью объявлял труппе фамилию приглашённого постановщика. «Гениально понимает специфику нашего театра!» Через месяц он уже слушал этого постановщика, поджав губы. Потом ронял в кругу артистов: «Совершенно не понимает специфики нашего театра». Артисты с жаром подхватывали: «Не, не понимает!..» Режиссёр бесследно исчезал. Иногда успевал появиться второй. «Чувствует нашу специфику…» Всё повторялось.

Кончалось тем, что принимался режиссировать сам. С ним можно было не соглашаться. Но доказать ему что-либо было почти невозможно. Во-первых, он был упрям. А во-вторых, у него был козырной аргумент – он начинал показывать.

Однажды я оказался на репетиции, когда он вдруг стал показывать каждому актёру, как тот играет и как следовало бы играть. Я тогда понял буквальный смысл выражения «умереть со смеху». Я был близок.

Авторов – как бы к кому ни относился, а отношения бывали всякие, – считал людьми вспомогательными. Постоянно порывался сам менять текст, далеко не всегда к лучшему. Автор по большей части крепился, иногда не выдерживал. Я тоже пытался принципиальничать.

– Вы не так читаете, как написано, Аркадий Исаакович. Тут же мысль уходит…

– Куда же она уходит? – ласково отвечал он. – Не может же она уйти без меня, а я-то здесь…

Да, он был здесь.

Открывался занавес, и, вздымая овации, на сцену победно врывался этот флагман, этот линкор, в кильватере которого барахтались лодчонки авторов, до чьих суетливых страданий публике не было никакого дела. Иногда мне казалось, что публике вообще не важно, что он говорит. Ей важно, что это говорит он.

Возможно, то было справедливостью высшего порядка.

У меня сохранилась уникальная афиша – предмет гордости, а больше стыда. Уникальная, потому что моя фамилия на ней – красным, а его – Райкина! – синим. То было давным-давно, в Ленинграде. Намечался мой авторский вечер, и я – молодой тщеславный осёл! – попросил его принять участие, почитать что-нибудь из нашего будущего спектакля.

«Вечер Михаила Мишина с участием Аркадия Райкина» – так я себе это представлял. Страшно радовался, когда он согласился.

И вот – вечер. Всё катилось более или менее нормально, я что-то там читал, артисты выступали, зал посмеивался, пару раз похлопали. А потом на сцене появился он.

«С участием!..» Назавтра мне звонили, поздравляли: «Говорят, ты вчера выступал на вечере Райкина…»

«Популярность», «известность», «признание» – применительно к Аркадию Райкину слова мелкие. Его окружала слава – несравненная и неизменная. Отсветы её иногда падали на тех, кто оказывался рядом.

Как-то мы с ним ехали в одном вагоне «Стрелы» из Ленинграда в Москву.

Поговорили, разошлись по купе. Утром он рассказал, что к нему постучалась незнакомая дама, строго сказала: «Аркадий Исаакович, у меня для вас есть материал – вы обязаны это исполнять!» – всучила газетную вырезку с каким-то текстом и исчезла. Текстом был рассказик «Ступеньки», а его автором был я.

– Видишь, какие у тебя поклонницы, – сказал Райкин.

– Так может… – начал было я.

– Смешной текст, – промолвил Аркадий Исаакович.

Но исполнять не стал. Досадно.

Райкин. Фамилия – пароль, лицо – пропуск.

Куда только не ходили, о чём только не просили от его имени! «Билеты на Райкина» – это была твёрдая валюта, в течение полувека не знавшая девальвации. Ибо в течение полувека ни на одном спектакле с участием этого человека не было ни одного пустого стула. Назовите второй такой театр!

Слава была – до анекдотов.

Один ворвался перед спектаклем:

– Товарищ Райкин, умоляю! Я сам с Киева, а билетов же нет, я двое суток уже тут сижу!

Райкин даже испугался:

– Да? Ну ничего, сейчас я попрошу, вас посадят, может быть, в оркестровую яму…

Тот кричит:

– Да не, вы не поняли! Мне ж до Киева билет надо!..

Достали ему билет.

Переход от полной любви к полному её отсутствию у него мог быть мгновенным, с непредсказуемой логикой.

День сдачи «Его Величества» то ли главку, то ли министерству. Он – сплошной нерв. Всё плохо – нет, хуже, чем плохо. Спектакль провальный, жуткий, самый худший из всех его спектаклей. Это говорится так, что каждому ясно: именно из-за него спектакль такой провальный и жуткий.

За час до начала сижу в его гримёрной, делаю последнюю попытку уговорить его выбросить первую сцену. Она никогда мне не нравилась, к тому же она очень длинная, а спектакль и так идёт больше трёх часов. Вроде убедил! Он как-то даже успокаивается, говорит: «Хорошо, что ты меня уговорил, я и сам так думал». Велит помощнику передать, что начинать будем сразу со второй сцены.

Через секунду влетает в гримёрную артистка – очень в жизни милая женщина! – и закатывает истерику: как можно снимать единственно стоящую сцену (ну конечно, она же в ней участвует!), когда без неё (сцены) всё рухнет, а главное, она (артистка) тогда не сможет (подумать только!) выйти в зелёном