С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

Начинаю с ней спорить, опасаясь, что Юпитер сейчас загрохочет громом и поразит несчастную молнией.

И молния вылетает. Юпитер бледнеет и тихим, страшным голосом объявляет, что тотчас же уезжает домой. Он и так уже на грани, но кое-кто решил добить его окончательно. И этот «кое-кто» – я. Ибо только враг мог покуситься на такую важную сцену, и вообще, «вам наплевать на наш театр!». Артистка умело испаряется, а я ошеломлён и оскорблён. Это почему же, интересно, мне наплевать? А потому, гениально шипит он, что он, Райкин, связан с этим театром сорок лет, а я…

А я – четыре. Это несокрушимый аргумент.

Трясясь от обиды, выскакиваю из гримёрной, прячусь где-то в углу зрительного зала…

Ну потом-то всё как положено: овации, цветы, «Браво, Райкин!».

И вот уже меня по его велению нашли, и вот уже: «Мишенька, ты что, обиделся?»

Ну обиделся. И дальше что?

Я познакомился с ним, когда он был уже немолод, когда уже не было прежней феерической энергии, когда он стал уставать.

Но к тому времени, как заметил один из моих умных приятелей, сам выход его на сцену сделался событием не столько эстетическим, сколько этическим. В последние годы в конце каждого его спектакля зал вставал.

Он исключил однофамильцев. Кто-то сказал о нём: «Паганини эстрады». Никто не спрашивал, какой Паганини. Никто не уточнял, какой Райкин. Я видел у него дома письма с одной фамилией на конверте. Почта не ошибалась.

Как он прорвался? Как выстоял? Кто помнит теперь фамилии запрещавших, вычёркивавших, кромсавших…

По ленинградскому телевидению его в течение многих лет не показывали. У невских вождей он был в особой немилости. Даже меня как-то выкинули из какой-то невинной телепередачи только за то, что ведущий упомянул о моём сотрудничестве с Райкиным. Вообще, в любимой колыбели скопились тогда крепкие знатоки и покровители искусств. В Москве, впрочем, знатоков тоже хватало. На вечере по случаю его 70-летия представитель культурного министерства, вручая Райкину адрес, обратился к нему:

– Дорогой Аркадий Александрович!

Зал ахнул. А чего ахать было? Ну ошибся человек. Управляющий спутал ФИО одного из управляемых. Ничего страшного. Вот если б он спутал отчество, скажем, министра, назвал бы его, допустим, Петром Исааковичем…

Кромсали и вычёркивали, поучали и топали ногами. Короче, рвали струны. Но Паганини на то и Паганини – мог сыграть что угодно и на одной струне. Я-то, по счастью, видел его уже и в другие времена. Когда он был уже народный, а потом уже и лауреат, а потом Герой… Когда управленцы и управители управляли им уже очень почтительно.

Помню обсуждение спектакля «Его Величество Театр» товарищами из управления культуры.

Первый управитель сказал:

– То, что мы сейчас увидели, – гениально.

Второй его одёрнул:

– Не просто гениально, а в сущности, это новая эпоха!

Потом они долго спорили, кто Райкин больше – правофланговый или вперёдсмотрящий.

Райкин слушал не возражая. Он вообще не произнёс ни слова – от него веяло ледяным дыханием Арктики. Лишь в конце вежливо сказал «спасибо», заметив, что они не всё, к сожалению, поняли в его новом спектакле.

Они это съели.

Его участие в концерте, в передаче, да вообще в любом событии придавало событию то, что сегодня называется престижность. Райкина хотели все – особенно с чем-нибудь новеньким. Однако с номерами из ещё не сыгранных спектаклей он не выступал. Боялся, что к премьере утратят свежесть. Но в 1977 году телевидение возжелало заполучить Райкина на новогодний «Голубой огонёк» и непременно с новым номером. Долго уговаривали, клятвенно заверяли, что покажут только один раз. Уговорили. Райкин выступил, и монолог – мой, между прочим! – тут же стали крутить по разным каналам. Возмущённый Райкин позвонил Лапину, тогдашнему телевизионному главнокомандующему:

– Как же!.. Вы же!.. Обещали же!..

Ответ Лапина был блистателен.

– А вы нам не верьте! – сказал он.

Знакомые приставали: «А какой он дома?», «А какой у него характер?», «А как он репетирует?».

Дома был тих, нетороплив, экономен в движениях. Шла перезарядка аккумуляторов, которые потом так мощно выплёскивали энергию на сцене.

Однажды стою рядом с ним за кулисами во время спектакля и вижу, что ему нехорошо. Иногда он это чуточку наигрывал, но тут сомнений не было – плохо себя чувствует. Костюмерша Зина, его верный оруженосец, подбегает с какими-то каплями.

Я говорю:

– Аркадий Исаакович, ну как же вы выйдете на сцену?

Он очень серьёзно:

– Выйду – и стану на тридцать лет моложе.

И я своими глазами увидел, как он вышел на сцену – и стал моложе на тридцать лет.

В науке есть точка зрения, согласно которой появление гения в обществе исторически обусловлено. Райкин подтверждал эту точку зрения как никто.

Он был необходим именно своему обществу и своему времени. Он был обусловлен – и он был у нас.

Он – был.

При нём рождались, взрослели, старели… Он сделался особым институтом. «Последние известия». Консерватория. Минфин. И Райкин.

Элегантный… нет, не как рояль, – как кларнет. Стройный, чёрно-серебряный… Эти невозможные глаза, эта магическая улыбка, эта чудная хрипотца…

Он ушёл, когда всё исполнил. Когда ношу, которая лежала на его плечах, могут спокойно нести другие, разделив её соразмерно силам – у кого побольше, у кого поменьше. Нести этот груз в одиночку уже нет необходимости. Да и кто мог бы вытянуть в одиночку то, что вытянул этот человек?

Нет, нынешний день не обусловливает появления второго Аркадия Райкина. Первый отдал всё что мог, чтобы этот день приблизить.

Денёк, конечно, мог бы быть и посветлее, но это уже наши проблемы.

А он…

Он был у нас.

1987

К 75-летию

Дорогой Аркадий Исаакович!

Сегодня у всех нас довольно трудное положение. И не только потому, что все вынуждены говорить, повторяя друг друга, – к этому как раз привычка есть. А потому, что всем приходится говорить что-то хорошее и хвалебное. Хотя все понимают, что самое интересное начинается только после слов: «Вместе с тем…» Так вот, Аркадий Исаакович, день сегодня осенний, а вместе с тем продолжается весна.

Удивительная весна! Небывалые события, ощущения, выражения глаз. Каждая клетка организма зудит от собственной дерзости. Этой весной всё можно. Хочешь сказать – скажи. Хочешь попробовать – пробуй. Хочешь плюнуть против ветра – на, плюй, и вот тебе полотенце!..

Прохожих распирает от проснувшегося чувства гражданственности. Все ходят, расправив плечи, и грозно посматривают на милиционеров: мол, ещё неизвестно, кто тут нарушает.

Удивительная весна. У газет появились читатели. Телевидение просто запугивает демократичностью: во время