Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

коллекции хранятся картина классика испанского авангарда Альберто Санчеса, камень из браслета чилийского поэта Пабло Неруды и открытки, написанные рукой Галы Дали, которые она отправляла из Европы своей московской подруге. А также рисунки Карлоса Сауры; советская десятирублевка, оставшаяся от авантюры с покупкой стульев, в которую мы ввязались с Педро Альмодоваром; скульптура каталонских castellers — строителей «человеческих замков» — и миниатюрная копия камня баскских harrijasoketa — поднимателей тяжестей, — подаренные легендарным испанским бардом Пако Ибаньесом.

Это лишь верхушка айсберга, малая часть коллекции воспоминаний. Поэтому, следуя традиции испанского театра, главы этой книги будут перемежаться интермедиями, историями про Испанию через личное «Я»: мемуарами и культурологическими курьезами.

Интермедии расцветят тот образ Испании, который воссоздается через «академические» факты, дополненные — как же иначе! — находками, новыми ракурсами и личной интонацией. Если главу считать «часом» (наше право), то представление «от И до Я», по меркам испанского лета, продлится как раз от полудня до заката.

Позволим интермедии вклиниться в лоа. Ранним утром первого в жизни дня в Испании, еще в советском 1988 году (восьмерка в нумерологии — число провидения, судьбы и гармонии), я отправилась в Прадо на свидание с «Менинами».

Мы были последним поколением испанистов, которое училось еще при «железном занавесе»: вероятность того, что предмет наших штудий удастся лицезреть воочию, казалась близкой к нулю. В научном зале Библиотеки иностранной литературы мы «читали» паэлью и херес из подвалов Гонсалес Биас, закаты над Сьерра-де-Гуадаррама и фильм «Андалузский пес». Когда наконец-то удалось попробовать и увидеть, оказалось, что читать порой не хуже: школа воображения учит интенсивности восприятия.

Вот он, фасад Прадо, известный по сотням альбомов и книг (неужели музей существует на самом деле?!). Памятник Гойе (да, на том самом месте!). Гитарист в черной шелковой рубашке играет перед входом пока что закрытого музея «Gran Vals» Франсиско Тарреги. «Большой вальс» еще не превратился в Nokia tune, первый музыкальный рингтон мобильных телефонов, звучащий по всему миру десятки тысяч раз в секунду. Гитарист вторил московским заезженным пластинкам, бесценным подаркам первых испанских друзей.

Диего Веласкес. «Менины» (фрагмент). 1656. Мадрид, Прадо

Фрейлина-менина подает инфанте горшочек — букаро — из красной глины. Считалось, что сосуды из этой глины не только сохраняют напитки прохладными, но и придают им целебные свойства.

Хуан Карреньо де Миранда. «Петр Иванович Потемкин, посол России». 1681. Мадрид, Прадо

В конце 1980-х годов на музейной этикетке надпись была куда более лаконичной: «Посол Иванович».

Миг настал. Гранитные ступени. Открываются двери Прадо. В холле «Карл V, попирающий фигуру Ужаса». Но мы-то знаем (спасибо, научный зал Иностранки), что Карл, гордый своей победой над турками, хранит неожиданный секрет: император-то голый! Скульптура со съемными доспехами, под которыми скрыта обнаженная фигура. Уникальный памятник эпохи Возрождения, читали, репродукции видели. Здравствуй, Карл Габсбург в облике античного божества!

А вот и он — в боковом зале по дороге к «Менинам» — единственный русский, непременный персонаж в списках шедевров коллекции. Бородатый воевода в красном кафтане: золотое шитье, меховая оторочка, цвета Тициана. Табличка справа от позолоченной рамы: «Посол Иванович». Не знаю, хохотал ли так кто-либо за историю Прадо (к счастью, обошлось без свидетелей).

Глава первого русского Посольства Петр Иванович Потемкин, увековеченный Хуаном Карреньо де Миранда, придворным художником Карла II, смотрел на веселящуюся соплеменницу величаво, но чуть обиженно. Пришлось написать письмо директору музея, чтобы этикетку исправили. Так, собственно, и началась наша дружба с Музеем Прадо.

А сам «посол Иванович» (теперь он в каталоге честь по чести: «Piotr Ivanovich Potiomkin») в «статейном списке» об испанцах писал замечательно: «Во нравах своеобычны, высоки. Большая часть их ездят в каретах. Неупьянчивы: хмельного питья пьют мало, и едят по малуж. В Ишпанской земле будучи, Посланники и все Посольские люди в шесть месяцев не видали пьяных людей, чтоб по улицам валялись, или идучи по улицам, напився пьяны, кричали. Домостройные люди, наипаче всего домашний покой любят». Это уже традиция: пишем об Испании, но все равно получается — ненароком — о родных пенатах.

И наконец-то пустой (благодать утренних минут!) овальный зал в сердце музея. В глубине — «Менины» Веласкеса. Инфанта Маргарита приветствует (меня!) легким реверансом. Фрейлины — те самые менины — почтительно склонились. Карлица Мария Барбола смотрит угрюмо, Николасито Пертусато толкает ногой сонного мастифа. На заднем плане, у открытой двери, Хосе Ньето, распорядитель покоев королевы. А слева у мольберта — Главный распорядитель дворцовых покоев, королевский камергер, он же величайший художник Испании Диего Веласкес.

Персонажи картины разглядывают входящих. Веласкес смотрит в упор, задумчиво застыв с кистью. Охватывает смятение, хочется поклониться в ответ, кажется, что отражаешься в зеркале вместо Филиппа IV и королевы Марианны Австрийской, а главное, физически ощущаешь магнетизм живописного пространства, мистическое притяжение глубины, наполненной реальным воздухом. Недаром Лука Джордано, посетив Мадрид чуть позже Петра Потемкина, назвал картину Веласкеса «богословием живописи». Еще шаг — и войдешь внутрь холста. Ничто не мешает переступить невидимую грань, исчезнуть в сияющем проеме двери… Какие там «Хроники Нарнии».

И тут появляется группа американцев с гидом — дамой в буклях:

— Вы видите самую знаменитую картину в мире (палец торжествующе поднят кверху), ее написал Веласкес. На ней служанка-менина подает инфанте Маргарите кувшинчик с водой, настоянной на лепестках цитрусовых (палец взлетает выше), — кока-колу XVII века. Пройдемте в центральную галерею!

Эта фраза мадридского гида стала универсальным мерилом рассуждений об искусстве, да и обо всем на свете: от «богословия» до «кока-колы» располагается вся палитра смыслов. Иногда удается выхватить что-то важное, ранее не замеченное и от «кока-колы» максимально удаленное, но не всегда получается запомнить или записать.

Фрески Франсиско Гойи в «Сикстинской капелле» Мадрида — часовне Сан-Антонио-де-ла-Флорида

Это единственная в мире церковь с городской толпой в росписях купола и архитектурным «клоном» по соседству.

Истинные мастера, от Джотто до Гойи (можно, конечно, и помпейских коллег припомнить), работали над фресками методом «одного дня» — по-испански jornada. Художник накладывал на стену только такое количество свежей штукатурки, сколько он рассчитывал расписать за световой день. Иначе просохнувшую известь приходилось сбивать.

Всегда мечтала хоть на толику приблизиться к этому принципу работы. Ритм жизни так щедро «разбрасывает свежую штукатурку», что чаще всего не успеваешь закончить, запечатлеть, обдумать что-то замеченное. Эта книга — попытка завершить ряд избранных фрагментов воображаемой и необъятной фрески по мотивам Испании.

Кстати, «дневные швы», границы между jornadas, можно разглядеть в росписях Гойи в Сан-Антонио-де-ла-Флорида,