Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Протокольные съемки для Имперского телевидения раздражали меня особенно сильно. Телевизионщики приезжали дважды в неделю — целая бригада безруней с камерами, микрофонами, осветительными приборами и бесконечными требованиями. «Князь, повернитесь к свету! Князь, улыбнитесь! Князь, скажите что-нибудь вдохновляющее! Князь, можно еще один дубль?»

Я старался быть лапочкой. Белозубо улыбался в камеру и произносил мудрые не по годам речи, тексты которых писал специально нанятый человек. Позировал на фоне Кремля, на фоне дружины, на фоне заснеженных полей Псковщины. Играл роль молодого, энергичного и прогрессивного князя, заботящегося о своем народе, — и играл, надо признать, неплохо.

Моя популярность росла день ото дня. Имидж женоубийцы — человека, по чьей вине погибла Веслава Новгородская, постепенно развеивался, как утренний туман под лучами солнца. Молодой, красивый, одиннадцатирунный князь, победитель Игр Ариев снова стал популярной фигурой. Женщины были в восторге, а мужчины проникались уважением. Рейтинги ползли вверх, как ртуть в термометре за окном.

Владлен Волховский начал ворчать. Старик, привыкший везде видеть опасность, хмурился и качал головой, перебирая газетные вырезки на моем столе.

— Все идет уж слишком хорошо, — раз за разом повторял он, постукивая иссохшим пальцем по лакированной столешнице. — В нашем мире, Олег, затишье — верный предвестник бури. Когда тебя хвалят со всех сторон и зализывают до ягодиц, жди удара.

— Вы слишком мнительны, — отвечал я, откидываясь в кресле.

— Мнительность — профессиональная деформация всех ариев, доживших до моего возраста, — парировал Волховский, и его блеклые, выцветшие глаза на мгновение обретали яркость. — Вскоре Новгород, обеспокоенный ростом популярности молодого фотогеничного князя, даст тебе тяжелую затрещину. Это закон политической гравитации: чем выше поднимаешься, тем больнее падать. И тем больше желающих подтолкнуть!

Я не разделял его опасений. По крайней мере, не полностью. Потому что молодой фотогеничный князь был нареченным дочери самого Императора, слухи о чем просочились в прессу и стали главной светской новостью зимнего сезона. Я не подтверждал и не опровергал слухи. Несмотря на то, что память у безруней была короткой, как у золотых рыбок, о новой свадьбе говорить было рано, потому что пепел Веславы еще не остыл.

Император со мной не общался. Ни разу с того дня, как я покинул Великий Новгород — не позвонил, не прислал гонца и не передал записки, если не считать короткого послания, привезенного Волховским.

С Имперской канцелярией взаимодействовал Козельский, и, судя по его докладам, никаких проблем, требующих моего вмешательства, не возникало. Бюрократическая машина Империи работала исправно, перемалывая тонны бумаг и выплевывая тонны новых, и моя роль в этом процессе сводилась к подписанию документов и произнесению дежурных фраз перед камерами.

Тем не менее, интуиция старика Волховского не обманывала. Меня тоже тревожило, что все идет слишком уж гладко. Слишком спокойно, слишком предсказуемо, слишком неправдоподобно. В мире ариев не бывает «слишком хорошо» без последующего «слишком плохо».

Дни тянулись, как расплавленная смола, — вязко, медленно, с тягучим, липким ощущением ожидания опасности. Я словно оказался в центре антициклона, где царило полное спокойствие, в то время как вокруг бушевали ветры и ураганы. И это спокойствие не успокаивало, а настораживало, потому что где-то рядом зрел ураган.

Телефон на столе зазвонил и вырвал меня из череды бесплодных размышлений. Я отвернулся от окна, с неохотой оторвавшись от созерцания весеннего неба, и поднял трубку.

— Пожаловал господин Козельский, ему назначено на одиннадцать утра, — напомнил мне Алексей голосом, в котором деловитость секретаря сочеталась с едва уловимой ноткой приятельской теплоты, и замолчал, ожидая распоряжений.

— Пусть заходит, — сказал я и нажал клавишу отбоя.

Отношения с Алексеем полностью восстановились после бурного объяснения, которое мне не хотелось вспоминать. Парень сам протянул мне руку примирения — в буквальном и переносном смысле. Он пришел ко мне однажды вечером с бутылкой водки в руке, встал на пороге кабинета с выражением упрямой решимости на бледном лице и сказал: «Я не уйду, пока не выскажу все, что о тебе думаю!». С этого дня все встало на свои места.

Иногда мы вдвоем выбирались в город, одевшись как безруни. Спрятав лица в складках модных среди молодежи цветных капюшонов, мы бродили по узким улицам старого города, заходили в магазинчики и чайные, и старались хот бы на время погрузиться в нормальность.

Эти вылазеи были глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере дворцовой жизни. Они напоминали мне, что за стенами Кремля существует мир — настоящий, живой, не замешанный на крови, рунах и политике. Мир, в котором люди покупают книги, едят пироги и не думают о политических раскладах.

Волховский-старший недовольно ворчал.

— Мальчишеская бравада! — бушевал он, расхаживая по моему кабинету и размахивая руками. — Князь, переодетый безрунем, слоняется по городу, как герой третьесортного романа! Что будет, если тебя узнают? Что будет, если кто-то нападет?

В ответ я неизменно обнажал запястье, на котором мерцали одиннадцать рун, и молча поднимал бровь.

— Убивают даже двадцатирунников! — желчно повторял старик, но в его голосе звучала не злость, а беспокойство. — Убивают подло, исподтишка, когда жертва меньше всего этого ожидает. Олег, руны — это не стопроцентная гарантия от смерти, тебе ли не знать!

Я слушал его, кивал, обещал быть осторожнее — и продолжал выбираться в город при первой возможности. Потому что мне была нужна эта связь с реальностью. Связь, которую золотая клетка Кремля разъедала, как ржавчина разъедает железо. Потому что князь, оторванный от своего народа, мертвый вождь. Может, не физически, но духовно — точно.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Козельский. Старик держался молодцом, несмотря на довольно преклонный возраст. Прямая спина, четкая походка и ясный взгляд выдавали в нем человека, не привыкшего сдаваться ни годам, ни обстоятельствам.

Козельский тащил на себе неподъемный воз административных обязанностей — от хозяйственных нужд Кремля до дипломатической переписки с Имперской канцелярией — и ни разу не пожаловался на усталость или нехватку сил. По крайней мере, в моем присутствии.

— Добрый день, князь! — сказал управляющий, степенно прошествовал к столу и с облегчением опустился в приготовленное специально для него кресло.

— Доброе утро!

Козельский положил на стол видавшую виды кожаную папку, развязал истрепавшиеся тесемки, раскрыл папку и протянул мне верхний лист — плотную бумагу с напечатанным текстом, графиками и диаграммами.

— Ваша популярность в княжестве растет, — удовлетворенно отметил он, постучав пальцем по одному из графиков. Красная жирная линия на нем уходила вверх почти вертикально, словно боец, карабкающийся на крепостную стену. — Телевизионные сюжеты дают хороший эффект. Люди видят молодого, обаятельного и деятельного