Петр Столыпин. Нам нужна великая Россия - Дмитрий Владимирович Табачник

реакционеры, но эволюционисты. В конечном итоге после массы жертв, после революционных и контрреволюционных потрясений народы возвращаются на путь эволюционного развития и именно на нем достигают наибольших успехов.

И тем не менее, на каждом следующем витке исторического процесса стоит наступить моменту истины — моменту выбора пути дальнейшего развития, и радикалы, сторонники левой и правой крайностей, оказываются понятнее, ближе и милей народу, чем взвешенные, умеренные центристы — сторонники поступательного развития, без прорывов и надрывов.

Как ни странно, такой выбор (в пользу радикалов) для людей естественен. И дело здесь не в том, что в течение ХХ века радикалов прославляли все пропагандисты тоталитарных идеологий. Наоборот, востребованность тоталитарных идеологий была связана с милым народному сердцу радикализмом. Почему же на сложных исторических поворотах, в переходные моменты, народ отдает предпочтение радикалам, которых не любит в обычные времена, и отворачивается от центристов-эволюционистов, которых поддерживает в спокойные периоды?

Дело в том, что значительные политические перемены являются следствием не менее серьезных экономических перемен. Именно смена экономической модели требует приведения политической системы в соответствие с произошедшими экономическими изменениями. Однако смена экономической модели всегда бьет по интересам самых широких общественных слоев. Вспомним 1990-е. Первоначально от радикальных экономических перемен выиграли единицы, а проиграли почти все — от членов Политбюро ЦК КПСС до подавляющего большинства обычных граждан. «Свобода слова» не компенсировала утрату материального благополучия и связанных с ним чувств стабильности и уверенности в завтрашнем дне.

Это проблема любых коренных реформ. В том числе и начатых в России царем-освободителем Александром II. Реформы власть начинает не просто так, а в осознании непреложного факта исчерпанности возможностей старой системы. Существующая экономическая система становится все хуже и все менее действующей. Она утрачивает способность удовлетворять актуальные потребности государства. В результате государство оказывается перед выбором: рухнуть под тяжестью нарастающих экономических проблем или реформами открыть путь новой экономичес — кой системе.

Именно открыть путь, а не создать новую экономическую систему, как думают многие. Задача реформаторов — убрать с дороги прорастающей новой экономической модели барьеры старой системы, ограничивающие, а зачастую и блокирующие возможность роста. Далее в работу включается общество — новую систему создают на базе открывшихся возможностей его творческие силы. Но активных творческих людей, готовых рискнуть стабильностью и броситься в водоворот событий в самый момент открытия новых возможностей, мало. Некоторые из них проигрывают. Некоторые выигрывают и становятся первыми бенефициарами еще даже не новой системы, а переходного периода.

Пассивное же большинство в один прекрасный момент обнаруживает, что жить как раньше больше нельзя — старые правила, обеспечивавшие приемлемый уровень жизни и стабильность, больше не действуют. Косное большинство вынужденно погружается в водоворот событий. Люди недовольны изначально, так как не хотели ничего менять. Их недовольство усиливается по мере того, как они узнают, что сливки переходного периода уже сняты активистами-первопроходцами, а теперь, после долгого, напряженного труда, они будут вознаграждены возращением к той же стабильности, которую только что потеряли.

Они чувствуют себя обманутыми. Кто-то сломал систему и снял сливки, а им теперь надо восстанавливать сломанное. То, что не старое восстанавливается, а новое прорастает, изменяя по мере прорастания и общество, и политическую систему, народ не понимает. Изменения происходят слишком медленно, чтобы сразу же заметить отличия. Потрясения слишком велики, чтобы с ними молча смириться. Более того, в какой-то момент бенефициары переходного периода пытаются остановить дальнейшие изменения, так как они им уже невыгодны. В этот момент ситуацией оказываются недовольны все: те, кто желает изменений, недовольны низкой скоростью (они боятся не дожить до светлого будущего); те, кто не желал изменений, недовольны тем, что они произошли (возможно, для кого-то слишком далек новый мир, а для них слишком сильны изменения, уничтожившие старый мир); бенефициары переходного периода орут «остановись, мгновенье, ты прекрасно!» и пытаются убедить всех, что прекрасный новый мир уже наступил и дальше двигаться не надо, но и назад возвращаться нельзя.

Это значит, что наступило время радикалов. Революционеры требуют революции — мгновенного изменения политической системы, убеждая, что моментально «построят» новое, светлое будущее. Реакционеры требуют мгновенного возвращения в прежнюю систему, убеждая, что именно там и находится потерянный рай. Слабые голоса эволюционистов не заглушают хор радикалов. Им не верят, считают, что они пытаются ловить рыбку в мутной воде переходного периода и для этого пытаются как можно дольше задержать эпоху великих потрясений.

Именно в такой период вступила Российская империя в начале ХХ века. Именно тогда ей был послан Петр Аркадьевич Столыпин — человек, способный изменить ход исторического процесса, которому, однако, не удалось спасти Россию. Он не был побежден политически, но погиб в результате покушения. Скорее всего, убийство Столыпина является случайностью — стечением обстоятельств: заинтересованностью Богрова, запутавшегося в своих связях с террористами и с Охранным отделением, в реабилитации себя перед революционерами, наложившейся на непрофессионализм и самоуверенность конкретных чинов охраны, обеспечивавших мероприятия с участием государя императора в Киеве. Но Столыпина настолько ненавидели и левые, и правые, что версия его умышленного убийства то ли революционерами, то ли охранкой, то ли и теми и другими в сговоре является актуальной и востребованной до сих пор.

Ненавидели же его за то, что Петр Аркадьевич не являлся простым беспомощным блеющим эволюционистом, как многие его современники, чуравшиеся радикализма. Понимая необходимость постепенных реформ, Столыпин понимал и ускользающий от многих реформаторов непреложный факт: переходный период приводит к слишком сильной дестабилизации общества, поэтому главным условием любых успешных реформ является сохранение сильной государственной власти. Понимал Столыпин и диалектику этой силы. Государственная власть в переходный период не может остаться сильной, ни бесконечно уступая революционерам, ни пытаясь сохранить, законсервировать общественные и политические институты в полной неизменности.

Власть должна жестко отбивать любые посягательства на основы государственного порядка, любые попытки все разрушить «до основанья», чтобы затем что-то строить на залитом кровью пепелище. Но для сохранения стабильности и обретения новой легитимности (старая уплывает вместе с прежней экономической системой) власть должна также найти себе новую опору в обществе: создать новый консенсус и постоянно расширять его.

Именно на это была направлена крестьянская реформа Столыпина. Ради этого Столыпин пытался выстроить рабочие отношения с Думой. Ради этого Столыпин неоднократно вел переговоры с либеральными фракциями Думы о создании коалиционного либерально-консервативного правительства как транзитной модели: от правительства, ответственного перед царем, к правительству, ответственному перед Думой. Думе банально необходимо было самой научиться ответственности, прежде чем требовать права контроля над правительством.

Думские либералы, и то далеко не все, а лишь самые умные и проницательные из них, осознали величие Столыпина и спасительность его идей для России только к 1918–1920 годам, уже после того, как свергли