Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

французского исследователя Алена Жерара, Революция, создавая департаменты, намеревалась порвать с прошлым, чтобы построить новую Францию. Но Вандея, олицетворяя оппозицию Революции, изобрела в XIX столетии новую провинцию Старого порядка, и в то время, как все провинции стали департаментами, Вандея — это единственный департамент, ставший провинцией. Жертвы, убийства — все это превратило Вандею в регион, формировавший свою идентичность, противопоставляя себя остальной нации. Это земля дворян и священников, которая основывает свою историческую память на Великой Войне[13].

Благодаря постоянной исключительности идей и поведения, Вандея остается антиреволюционной в историческом развитии. Амбиции Вандеи на то, чтобы остаться в памяти, определены рядом причин. Война не завершилась в конце XVIII столетия; она длились почти полвека, а следовательно, является самой протяженной и последней из французских гражданских войн, при этом самой разрушительной по количеству жертв — по данным известного исследователя Вандеи Рейналя Сеше, о котором речь пойдет впереди, потери составили не менее 117 257 вандейцев, что составляет 14,38 % населения региона[14]. К моменту Реставрации (1814–1830) Вандея уже превратилась в излюбленный миф роялистской пропаганды, а в ходе Ста дней случилось «второе издание» Вандеи[15]. Июльская революция 1830 г. и приход к власти короля Луи-Филиппа Орлеанского вновь превратили Вандею в ставку в политической игре. В 1832 г. произошло «третье издание» Вандеи, вошедшее в историю как заговор герцогини Беррийской. Вандея создает проблемы Наполеону III после его Римской экспедиции, выступает против торжествующей Третьей Республики, Картеля левых и Народного фронта.

Как уже отмечалось, события Вандейской войны 1793–1796 гг. являются для французских историков предметом серьезных не только научных, но и идеологических дискуссий. До середины 1980-х гг. Вандейское восстание воспринималось как кровавая гражданская война, в которой французы выступили против французов. В 1985 г. молодой исследователь Рейналь Сеше под руководством известного историка Пьера Шоню защитил диссертацию, в 1986 г. опубликованную в виде книги «Франко-французский геноцид: Вандея отомщенная»[16]. Восстание в Вандее Р Сеше именует не просто гражданской войной, а «франко-французским геноцидом», продолжая весьма давнюю историографическую традицию, восходящую еще к Гракху Бабёфу, современнику Революции, предложившему использовать термин «популицид». Как полагает Р. Сеше, по основным своим параметрам политика Конвента и Комитета общественного спасения, направленная на подавление Вандейского восстания, соответствует критериям геноцида, зафиксированным в решениях Нюрнбергского трибунала. Работа Р Сеше спровоцировала серьезную дискуссию, которая очень быстро вышла за пределы научного сообщества и была подхвачена средствами массовой информации и публицистами[17]. В ходе этой околонаучной полемики сравнивали и соединяли историю Вандеи и историю Французской революции с историей СССР и нацизма; поднимали вопросы о репрессивной силе государства и политической легитимности применения насилия; в центре этих дискуссий находились вопросы о месте историка в обществе и отношения общества с прошлым. В целом, по мнению Ж.-К. Мартена, этот спор, развернувшийся на фоне размышлений о «кризисе истории», проиллюстрировал изменения, происходившие в историческом сообществе, вывел на вопрос о роли СМИ в научных дебатах, а также продемонстрировал раскол, существовавший между научным исследованием и социальным запросом[18].

Полемика, спровоцированная книгой Рейналя Сеше, продолжается уже более тридцати лет, и все это время историк добивается признания резни в Вандее геноцидом. Продолжая эту проблематику, в 2011 г. он опубликовал книгу «Вандея: от геноцида к «меморициду»»[19]. «Меморицид» — это преступление против памяти о Вандее, это деятельность государственных властей и частных лиц, направленная на стирание из коллективной памяти воспоминаний об актах геноцида или их оправдание как вынужденной меры или даже актов доблести. Для Сеше трагедия Террора — это и семейная трагедия. Его книга посвящена в том числе памяти его предков, а именно его прабабушке в пятом поколении Мари-Мадлен Мерсье де Рошет, убитой вместе с ее двумя сестрами, сыном, сводной сестрой и другими 558 жителями коммуны Пти-Люк 28 февраля 1794 г. Из этих 558 жителей 110 были детьми младше 7 лет[20].

Большинство историков не согласились с подходом Сеше, ведь признать геноцид в Вандее — значит поставить под сомнение всю картину Французской революции, на которой строится политическая культура Третьей, Четвертой и Пятой Республик[21]. Позиция Сеше вызывает резкое отторжение у левой историографии. Так, известный историк-марксист Клод Мазорик именует идею «франко-французского геноцида» Сеше «безумной фантасмагорией», которая «не поддерживается ни одним серьезным историком»[22]. Однако Сеше вовсе не безумец. К примеру, Пьер Шоню написал предисловие к книге Сеше 1992 года издания, где солидаризировался с его идеями, именуя войну в Вандее геноцидом: «Эта война была самой жестокой из всех религиозных войн и первым идеологическим геноцидом»[23]. По его словам, горькая правда лучше сладкой лжи, однако обществу трудно это принять[24]. На это же в предисловии к книге Сеше указал профессор Университета Париж-IV Сорбонна Жан Мейе: «Еще одна книга о Вандее? Одной больше? И что она несет нового? Откуда с самого начала все эти возгласы людей, даже не читавших книгу?» Во многом, это происходит потому, что Сеше покусился на святая святых, а изменения в отношении к «священной корове» Революции происходят во Франции очень медленно. Кроме того, Сеше — «несистемный», не вписывающийся в существующую политическую конъюнктуру историк, и левые его буквально травят за это.

Ж.-К. Мартен считает неправомерным использовать термин «геноцид». Он отмечает, что «Вандея не знала ни судьбы Армении в 1915 г., ни судьбы Камбоджи в 1975 г. Регион вновь был населен, и в 1820–1830 гг. население было идентичным тому, каким оно было в 1790 г. Даже если деревни потеряли половину своих жителей, геноцида не было»[25]. По словам Ж.-К. Мартена, спор по поводу геноцида — это один из последних эпизодов «гражданской историографической войны», будоражившей французов с 1814 г.[26]

По словам Жана Буасона, историка, родившегося в Вандее, в одном из центров восстания, городе Шоле, если Революция — это, без всякого сомнения, самый трудный для консенсуса момент французской истории, то война в Вандее является событием, не прекращающим вызывать самые разноречивые и горячие споры[27]. По мнению исследователя, воспоминания о Вандее изгоняются из коллективной памяти, а система образования, по его словам, направлена на то, чтобы минимизировать память о Вандее. Между тем, как подчеркивает Ж. Буасон, важно, наоборот, выявить мотивы, заставившие целый регион подняться против государственной власти и вести с ней долгий и тяжелый бой, приведший к огромному количеству смертей, оставляя позади себя руины и нищету. Историк согласен, что война в Вандее была настоящим холокостом, и, вслед за Вольтером утверждает, что если живым нужно уважение, то мертвым — только правда. По мнению Ж. Буасона, война в Вандее с ее огромными жертвами — это трагедия