Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Характер Натальи Николаевны отражала даже ее походка: «Прямая, немного подняв голову и устремивши грудь вперед, быстро и энергично [она] шла точно на борьбу, а иногда еще по-мужски складывала руки назад. Иной раз, идя, наклонит голову вниз и о чем-то думает, думает… Конечно, о жизни, да о нас, дорогих ей детях», — вспоминал святитель. За своих детей Наталья Николаевна постилась не только в среду и пятницу, но и в понедельник — «понедельничала». Но от детей это скрывала. Открылось лишь потом, когда они выросли.

Христианское сердце Натальи Николаевны всегда склонялось жалостью и любовью к несчастным, обездоленным и нищим, «Божьим людям». Привечала она «одного такого полуглупенького Кузьму Иваныча, ходившего без шапки с растрепанными рыжими длинными волосами, с двумя перекрестными мешками за плечами: один — для "кусков" (хлеба), другой — для муки. Бывало, зазовет его, покормит горячими щами или кашей, поговорит с ним дружески и даст еще чего-нибудь в мешок, а то и поплачет вместе с ним. Кузьма Иваныч не жаловался: и дождь, и снег, и жар — все терпел равнодушно, точно птица».

Такое сердобольство передалось ей, видимо, от матери — Надежды Васильевны. Именно с бабушкой у владыки связано самое первое детское воспоминание, когда он двух или трех лет делил с ней «пополам» душистые яблоки из чулана. Вот как он вспоминает об этом: «В чулане у нас летом была корзина купленных яблок. Бабушка водила меня туда, и я с трудом перетаскивал свои ноженьки через порог. Она начинала выбирать для меня послаще, скороспелку пресную, а для большей верности сначала надкусывала ее сама и, давая мне, приговаривала: "Мы с тобой уж пополам". И когда мне хотелось еще яблок, я ласково просил ее: "Бабушка, пойдем пополам". И мы опять делили, но не пополам, мне много больше».

И снова писал о ней: «Преданная, смиренная, благочестивая, чистая, терпеливая, молчальница. Никто никогда не видел ее сердитой или недовольной. Кротчайшее существо было. Могу сказать: святая!»

Бабушка с малых лет стала водить его в церковь, а после ее скорой кончины, Ваня бегал уже в храм один. «Не знаю почему, — вспоминал он, — но из шестерых детей я с самого детства больше других полюбил церковь». Когда хоронили Надежду Васильевну, он нес до храма иконочку перед ее гробом. А впоследствии повторял: «Верую, что она, несомненно, угодница Божия, святая женщина в миру. Постоянно поминаю я ее на службах. А в трудные минуты своей жизни молюсь я ей, прошу небесного заступления ее пред Богом…» В таком окружении рос маленький Ваня. Через полгода скончался и дедушка, о. Николай Оржевский, который жил в то время у своей дочери Евдокии в Умёте.

Вот такая благочестивая «дружина» из святых жен была у будущего святителя. Он так и напишет в своем труде о жизни и подвигах другого Иоанна — св. прав. Иоанна Кронштадтского, которого почитал всю свою жизнь: «Кто не знает о чудных бабушках и матерях: св. Макрины и св. Емилии у Василия Великого, у его братьев — Григория Нисского и Петра Севастийского и сестры Макрины? Кто не слышал о родителях св. Григория Богослова — Григории и Нонне?! Всем известна Анфуса, мать Златоуста, про которую язычник с восхищением сказал: какие у христиан женщины!!! А Моника, вымолившая у Бога своего грешного сына Августина?! А св. Кирилл и Мария, преподобные родители Сергия Радонежского?! А Агафия — мать св. Серафима Саровского?! А благочестивая "дружина", как говорится на славянском языке, благочестивого священника, отца славного епископа Феофана Затворника?! И многие, многие другие…»

В такой семейной обстановке подрастал и воспитывался будущий святитель. «Никакого иного общества, кроме собственного крестьянского, ни у наших родителей, ни у деревни не было в моем детстве, — писал он. — Никого они, кроме местных людей, не видели, книг и газет не читали, господа жили совершенно особенно. И оставалось одно "общественное" влияние — той семьи, в которой рождались и жили. И эта семья — у нас ли или у других — и была, собственно, главной воспитательной силой и учительницей».

Но невозможно жить лишь в своей семье и никак не соприкасаться с внешним миром. Семья Федченковых принадлежала к так называемой «дворне». «Ни мы сами себя, ни даже земледельцы-крестьяне нас не очень высоко почитали, — вспоминал владыка, — так что слово "дворня" произносилось скорее с неуважением, хотя мы, собственно, составляли уже промежуточный слой между высшим, недосягаемым классом "господ" и "крестьян", "мужиков"».

Жили в одной небольшой избе, точнее в третьей части длинного флигеля, где была лишь одна комната. Другая третья часть ее до печи была отгорожена перегородкой под кухню. Там же была и столовая, то есть стол для обеда и скамья. В главной части комнаты, которую называли «залой», стояла единственная кровать с периной, стол, три-четыре стула и комод для одежды, да еще горшки с цветами под окном. В углу, конечно, много икон с лампадкой; в кухне — для молитвы перед пищей и после — висела одна, без лампадки. На постели обычно спала мать с младенцами, отец на печке, а все прочие — на полу, подостлав шерстяной войлок. Было так тесно, что и пройти мимо трудно. «Но мы, — вспоминает святитель, — не замечали этой тесноты, нам казалось — столько и нужно. Никто даже не обращал внимания и не жаловался. Спали безмятежно и сладко, нисколько не хуже любых богачей».

«Перед нашим флигелем, — продолжает владыка, — вниз, за рекою, полукругом расстилался большой сельский луг. Весною его заливало водою: трава там была хорошая».

Ближайший храм располагался примерно в двух километрах, в селе Сергиевка. Выстроен он был на средства Чичерина, местного помещика, вместо сгоревшей ранее деревянной Покровской церкви и освящен в честь Воскресения Господня.

Бабушка подводила маленького Ваню к причастию Святых Таин. «Тогда на меня надевали чистенькую цветную рубашечку, помню — летом — и это тоже нравилось мне. Впечатления от святого Причащения в этом раннем детстве не помню; но помню: оставалось лишь легкое впечатление — мира и тихого, благоговейного, молчаливого, собранного торжества: точно я становился на этот раз взрослым, серьезным».

Чуть позже Ваня стал в этом храме певчим. «Как сейчас особенно ярко вспоминаю чудный летний день. Суббота. В этот день у нас спевка для службы. Место сбора — барский дом Чичериных, в двух верстах от нас. Мать надевает на меня все чистенькое — к господам иду! Мне лет восемь-девять. Вбегаю на взгорье: вправо — конюшня, пробегаю имение,