Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

миную развалившуюся "кирпичную"… И перед моим взором чудная картина — впереди чичеринская роща. Направо от нее наш кирпично-красный храм с отдельной колокольней, на ней главный колокол в 98 пудов, а кругом меня и без конца поля, поля — поля с колосящейся рожью "нашего" имения. Небо ясно. Солнце греет. Ветерок обдувает. И я бегу, бегу весело. Счастлив, как жаворонок в небе… Чист, как ангел, ни о чем не думается… Радостно наслаждаешься Божиим миром…»

Особенная радость охватывала мальчика на праздники. «Вот помню самое обыкновенное летнее воскресенье. Настроение праздника начинается еще с вечера субботы. Как-то мы ловили в реке рыбу или раков. Над нами высился крутой глинистый желтый берег. Еще выше в гору стоял храм. Было к вечеру. Вдруг раздался первый удар в большой колокол и стих постепенно. У меня сразу повеселело на душе». «И все были веселы, радостны, довольны. Никаких "проклятых" вопросов и тяжелых дум тогда не было…» «Да, великое утешение получали люди от Церкви. Даже и самое здание храма веселило их: жили в маленьких избушках, а церковь — красивая, там и служба в "золотых" ризах, и пение певчих, и иконы, и свечи, и пахучий ладан, и звон колоколов. Церковь встречает младенца, венчает его молодого, отпевает состарившегося, везде с ним — и в радости, и в горе». Несмотря на то что в жизни и не все были равны, но равны были перед Богом и встречались все в одном храме: «все одинаково каялись в грехах перед общим духовником, причащались из одной Чаши, стояли рядом в одном храме, молились одному Богу и ревностно ожидали одной участи — смерти, хотя и на разных кладбищах».

Конечно, о социальном неравенстве святитель знал с самого раннего детства. Собственно, он воочию наблюдал жизнь двух социальных миров. Один — крестьянский, с его размеренным сельскохозяйственным укладом, другой — мир господ, недосягаемый для простых людей.

«Впервые я имел волшебное счастье попасть в дом Боратынских, когда мне было года три-четыре, — пишет святитель. — Господá (я помню лишь единственный этот случай) на святки устраивали своим детям елку и, вероятно, после них приглашали на нее и детей дворни с родителями, заготовив для них "гостинцы" — сласти. Это было зимним вечером. Чтобы довезти нас до барского дома и отвезти обратно домой, нам дали с конюшни "буланку" с санями. Звездное небо, искрящийся снег, скрип санных полозьев, вся эта красота и сейчас стоит перед моим взором, как живая. Но когда нас провели в барский зал, то я от восторга не знал, где я, не в раю ли? "Невероятно" высокие потолки, красивое убранство зала, "необыкновенные существа" — господа, такие все красивые и нарядные, все улыбаются. И среди всей этой волшебно-сказочной прелести еще огромная елка до потолка: с зажженными, мерцающими свечами, серебристыми нитями, со звездами, игрушками, сластями. Нас водили хороводом вокруг нее… Потом раздали подарки, и буланка доставила нас с "неба на землю". Кажется, я и спал еще в очаровании, больше уже никогда не повторившемся в такой яркой силе красоты…»

Светлая картина раннего детства владыки вскоре сменилась другой, тяжелой, тревожной и трудовой, когда семья, потеряв место в имении, должна была в буквальном смысле выживать. Это были годы жестокой экономии, кропотливого труда и обучения детей. Однако прежде чем перейти к этим трагическим дням, нужно упомянуть еще о нескольких знаменательных моментах.

Господь, по неизъяснимому своему Промыслу, часто попускает в жизни святых случаться тяжелым болезням или подвергаться какой-либо смертельной опасности. Известны они и в жизни святителя Вениамина. Когда Ване Федченкову было около полутора лет, он опасно заболел воспалением легких. Болезнь протекала так тяжело, что мать дала обет: в случае, если сын останется жив, сходить с ним вместе на поклонение мощам святителя Митрофана Воронежского. Вскоре младенец выздоровел, и спустя какое-то время Наталья Николаевна отправилась с ним в паломничество. О том, что случилось далее, святитель узнал уже через много лет от своей сестры Надежды: «Мать стояла в храме св. Митрофана. Мимо нее проходил какой-то сторож-монах. Я, младенец, вертелся (а может быть, и чинно стоял) возле матери. Он, должно быть, благословил нас, а обо мне сказал: "Он будет святитель!" И мать мне никогда об этом не говорила. А перед смертью завещала положить мою фотографию (передавала та же сестра) в гроб».

Другой случай произошел, когда Ване было уже около четырех лет. Дом их располагался неподалеку от реки Вяжли, и он вместе со своим братом Мишей отпросился у родителей искупаться. «Миша, держась за плот, зашел дальше от берега, — вспоминал святитель. — Я, будучи ниже его ростом, стал рядом с ним, ближе к берегу. Мама стирала белье, то полоща его в воде, то ударяя вальком. А мы, держась ручонками за доски плота, увеличивали еще шум болтанием ног. Мама стояла лицом к реке, а мы по правую сторону плота, так что она даже не смотрела на нас. Тут вдруг мне пришла в голову тщеславная мысль: "Хотя я и меньше Миши, а вот смогу зайти в воду дальше его". Для этого я отпустил правую руку свою, пододвинулся, держась одной левой, к брату и потом, сзади его, протянул правую руку, чтобы ухватиться за плот далее его. Доставая нужное место, я отпустил левую руку. Но в это время соскочила и правая рука, и я камнем в воду. Там, где старшему брату было по шею, мне было уже до носа, а дальше его — с головою. Брат продолжал, видимо, болтать ногами и не подозревал беды. Мать делала свое дело. Что случилось дальше — мне неизвестно. Помню лишь, очнулся я в люльке. Оказывается, меня уже откачали. Сколько я пробыл в воде — не знаю, и спросить теперь некого: все умерли. Брат ли сказал матери, или она сама заметила мою пропажу — не знаю. Кинулась в воду, стала меня искать. Река наша тихая и мелкая. Сразу вытащили меня, но я уже был без сознания и не дышал. Сейчас же домой… И уж кто их с отцом научил, но как-то они начали откачивать воду из моих легких. И откачали. Я же совершенно не помню и никогда не помнил, что я чувствовал, когда утонул. Будто бы просто в ту же секунду меня точно не стало: ни мук, ни сознания не помню…»

Когда Ване было уже лет восемь-девять, у него в реке свело обе ноги судорогой и они опустились вниз точно плети. Не потеряв присутствия духа, мальчик с большим усилием доплыл все же