АдвокатЪ - Саша Фишер

формальности. Чем больше он говорил, тем глубже себя закапывал. В зале уже все понимали, что картинка с телевизора умерла, а под ней лежало плохо сшитое дело.

Когда судья ушёл в совещательную, у меня на часах оставалось десять минут и девятнадцать секунд.

Я откинулся на спинку кресла. Бурцев стоял за стеклом, держась за него ладонью.

— Аркадий Максимович… — тихо сказал он.

Я поднял на него руку.

— Сиди, мальчик, — сказал я. — Рано ещё благодарить.

Судья вернулся быстрее, чем рассчитывал прокурор. Это я понял по его лицу.

Судья читал ровно, устало, почти монотонно. На словах про недопустимость ключевого доказательства в зале уже никто не дышал. На словах про отсутствие достаточной совокупности остальных доказательств прокурор сжал челюсть так, что на виске у него выделилась тонкая вена. А потом прозвучало главное:

— … в связи с недоказанностью участия подсудимого в совершении инкриминируемого деяния — оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, в зале суда.

Бурцев не шевельнулся.

Прокурор вскочил, как будто ему хорошенько наподдали под зад.

— Ваша честь, я протестую!

Стул под ним скрипнул. Голос сорвался. Судья даже не повернул головы.

— Порядок обжалования вам известен, — сказал он сухо. — Судебное заседание объявляю закрытым.

Вот тут до прокурора наконец дошло, что произошло. Он смотрел на меня тяжело, с запоздалым, голым унижением. Хороший был взгляд. Честный.

— Как? — процедил он.

Я защёлкнул папку.

— Читать надо было внимательно, — сказал я.

А потом в голове сухо стукнуло.

Я понял, что моё время вышло.

Свет над столом качнулся, голоса в зале пошли врозь, и я успел подумать, что всё вышло правильно. Парня я вытащил. Дело довёл до конца. Голова осталась ясной до конца, а большего я у жизни уже не требовал.

Я ждал, что сейчас провалюсь туда, где не надо больше спорить и держать лицо, но вместо пустоты над самым ухом вдруг рявкнул чужой голос. Злой, молодой, с дешёвой барской развязностью:

— Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!

Глава 2

— Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!

Ох ты ж… это мне?

Я даже не поверил сперва. Да и толком не понял ничего — меня дёрнуло на этот окрик, и на один короткий миг я увидел комнату как бы сверху, будто прилип к потолку. Высокие окна с тусклым, пыльным светом. Кафельная печь у стены. Вычурный шкаф со стеклянно-деревянным фасадом, за которым просматривалось множество внушительных томов «Полного собрания законов Российской Империи». Конторка в центре, будто это чье-то рабочее место, а не просто предмет антикварной мебели на выставке. Жесткие венские стулья в рядок. На стене — портрет бородатого императора с благодушным лицом и орденами.

Стол, покрытый зеленой суконной скатертью. На столе — письменный прибор, песочница, пресс-папье, тяжелая пепельница из малахита и… золоченая трехгранная призма «зерцала», увенчанное двуглавым орлом.

Судом тут и не пахло. Я видел контору, явно дореволюционную, судя по зерцалу и портрету императора. Из времён, когда дело держалось на чернилах, тесёмках и памяти писаря…

Девятнадцатый век, вторая половина, а то и самый конец. Грязнее моего времени? Ещё как. Медленнее? Само собой. Зато здесь пока не разучились думать своей головой. Тут никто не суёт живое дело в чат-бот, чтобы вытащить оттуда готовую мысль вместе со статьёй. Тут ещё надо самому видеть, где у бумаги слабое место и где человек соврал. Неужто я в рай попал?

Мысль резко оборвалась, потому что меня с размаху швырнуло вниз.

Ощущение было такое, будто я сутки пролежал в беспамятстве, а потом очнулся в чужом теле, которое меня не ждало. В голове мелькнуло чьё-то жалкое, стыдное, мальчишеское: «П-п-помогите».

Я сразу понял, что мысль не моя. Мой разум в этот миг оставался чистым. Свой страх я давно приструнил. Но тут тело уже вело по-своему: живот скрутило, колени задрожали, рефлекторно захотелось сжаться заранее, будто затрещина уже летела.

Точно, так бывает при страхе высоты: разум видит твёрдый пол под ногами, а мышцы уже решили, что сейчас сорвёшься вниз.

Что это? Последний выверт умирающего мозга? Чужая память? Чужое тело? Времени на длинные гадания не было. Требовалось понять главное: я ещё мыслю, значит, игра не кончена.

Ди и долго думать мне не дали.

Хлоп!

В следующий миг мне в лоб прилетела смятая бумажка.

Реальность стала отчетливее, и тут же резко включились запахи. Густая полузнакомая мешанина из табачного духа, только не сигаретного, а трубочного, кисловато-пыльного запаха старой бумаги, железистого аромата чернил, которыми только что писали. И еще масса оттенков со всех сторон.

Мокрая овчина и конский пот со стороны входа, где вешалка.

Дубленая кожа и дерево.

Сладковато-дымный плавленный сургуч, как на почте. Старой почте, в современных почтовых отделениях, с цифровой очередью и бездушным офисным интерьером, так не пахнет.

Едва уловимая нотка сырости и плесени от стен.

Волна запахов была такой густой, что чуть не сбила меня с ног.

Но самым неприятным во всей ситуации был отнюдь не запах…

Я проморгался и увидел у себя в руках корзину для мусора. И тут уж я не сразу понял, что меня больше приложило: сам этот фарс — я, лучший адвокат, стою с корзиной, как последний дурак, — или мои руки. Без морщин, с гладкой молодой кожей и длинными пальцами в чернильных пятнах.

Бумажный ком отскочил от лба и шлёпнулся внутрь. За корзиной проступил стол того самого кабинета, который я секунду назад видел будто с потолка. За столом по-хозяйски развалился молодой мужчина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Ноги на столешнице, жилет расстёгнут, галстук сполз, рожа злая и самодовольная. Перед ним лежали листы — исписанные, перечёркнутые, местами надорванные. Он брал их по одному, выдирал из общей пачки, комкал и швырял в меня, а мальчишка, в чьё тело меня вбило, должен был ловить эти комки корзиной.

Вот тут меня по-настоящему передёрнуло. Тело отлично знало эту игру.

Следующий комок только сорвался с пальцев пижона, а моя правая рука уже сама пошла в сторону, как ходила до меня. Чистый, выученный рефлекс. Привычка. Дрянь, вбитая глубоко на подкорку мозга. Я успел остановить руку в полпути. Бумажка ударилась мне в грудь и упала на пол.

Молодой человек приподнял бровь.

— Что с вами сегодня, Голенев? Совсем обмякли?

И этим своим «вы» он тоже издевался. Но тело предало хуже него — из горла почти само вдруг вылезло:

— Простите, милостивый госу…

Я задушил фразу на полуслове. Во рту стало горько, и я закашлялся. Слова были не мои.