АдвокатЪ - Саша Фишер

Я шагнул назад, собираясь хотя бы выпрямиться, и в ту же секунду меня окончательно вдавило в чужую плоть до самых костей. Голова поплыла, ноги потеряли сцепление с полом, точно меня только что вернули на землю и я ещё не договорился с тяжестью собственного веса.

Я резко попятился, ухватился за край стола, зацепил стопку бумаг, дёрнул за собой весь угол, и листы поехали вниз. Следом рухнула папка, потом ещё одна, чернильный прибор жалобно звякнул о дерево, а я сам, пытаясь хоть за что-то уцепиться, опустился на пол, сбив коленом низкий табурет.

— Ах ты ж бесёныш! — взвился молодой человек и мгновенно сбросил ноги со стола.

Он вскочил, шагнул ко мне, потом к бумагам, подхватил один лист, другой, зло впился глазами в номера и пометы по краям.

— Это ты мне бумаги спутал, гадёныш? Ты, больше некому. Что я теперь господину Емельянову скажу? Что у меня письмоводитель двух пачек разобрать не может?

Ответа он не ждал. Уже всё для себя решил. Я ему под руку подвернулся, это да. Но бесили его, похоже, бумаги. Глядел он на них так, будто именно они его и подвели.

И тут чужая память всё-таки дёрнулась, коротко, малым клочком. Имя всплыло грубым толчком: Павел Ефимыч. Помощник присяжного поверенного. Мой старший в конторе. Любитель прикрикнуть и надуться, будто сам уже хозяин, а не чужой помощник на побегушках.

Значит, занесло меня в старую судебную машину… туда, где вес слова ещё зависел от сословия, а вес бумаги — от того, кто её подал и чьей печатью она прикрыта.

Больше память пока не дала ничего, да и этого хватало.

Павел скомкал ещё один лист и сам швырнул его в корзину.

— Размазали нас, как училищат, Аркашка, — процедил он. — Вчистую причём. Я им толкую: расписка всплыла поздно, её чистой бумагой брать нельзя. Я им тычу в канцелярскую отметку. Показываю, что подача идёт криво. А мне в ответ с невозмутимой физиономией: купеческая книга сходится, приказчик подтвердил, подпись есть. И всё! — Павел всплеснул руками. — Будто этого довольно, чтобы проглотить любую дрянь.

Тут у меня и сошлось всё. Бумаги, которые он рвёт и мечет, шли по делу. Сам щёголь, похоже, только что сел в лужу в суде, вот теперь и беснуется. И не просто беснуется — трусит. Такое лицо, как у Павлика сейчас, я видел не раз: человек уже знает, что сейчас войдёт хозяин и начнёт решать, нужен он здесь дальше или нет. Вот помощничек и суетится, как перед поркой.

А через секунду стало ясно и где именно он опростоволосился.

— Вот, Аркашка, полюбуйся!

И он сунул мне бумагу под нос.

— Хотя что я тебе тут толкую, ты ж тупой как пробка. И читать умеешь разве что по слогам!

Щеголь бросил бумагу на пол, лист упал прямо передо мной, и я скользнул взглядом по содержимому, спотыкаясь на дореволюционной грамоте. Яти, еры, этот старый канцелярский строй фразы — глаз цеплялся, но смысл я ухватил сразу. Бумага была старая по виду, а вот ошибка в ней засела самая обыкновенная. Люди и правда меняются медленнее, чем орфография.

Так-так… Пашка полез спорить с содержанием бумаги, которую сперва надо было вышибить из процесса.

Мозгов у помощника не хватило, вот он теперь и ходил по комнате, подбирал листы, бросал их на стол и тут же снова сдёргивал.

— Они связку собрали, — говорил он уже больше себе. — Запись в торговой книге у них, видите ли, есть. Потом расписку нарисовали. И приказчик, Аркашка, будто бы всё это видел. Вот председатель потому и встал на то, что купец врёт реже мужика. А мне это чем крыть? Одними сомнениями⁈

Это я отметил сразу — перед судом здесь, может, и все равны, но явно есть те, кто равнее. В старой России сословие говорило куда громче любого довода разума.

Я ещё сидел на полу. Пальцы мелко дрожали. Горло саднило от недодавленного извинения. Только голова уже встала на место, и чем яснее я видел расклад, тем сильнее меня брала злость.

Павел Ефимыч сел в лужу на пустом месте.

Влез в середину конструкции и начал умничать про достоверность текста, хотя сперва надо было разбирать сам вход бумаги в дело. Кто внёс, когда приняли, как отметили и когда подшили. Азбука для желторотых. А этот павлин, видно, вышел красоваться.

Я поднял голову и открыл рот:

— Вас… вас…

Меня самого передёрнуло. В голове мысль стояла чисто и жёстко, а наружу полезла какая-то пережёванная каша. Слова цеплялись друг за друга, будто рот у меня был набит тряпками.

Щёголь резко обернулся.

— Что?

Я опёрся ладонью о пол и поднялся. Хотел сказать по-своему. Коротко. Так, как говорил всю жизнь, когда надо было резать по живому. Но наружу опять вышло не то.

— Не туда… полезли, — выговорил я, морщась от собственного голоса. — Не расписку надо было смотреть. Сперва, как она туды, в дело, вошла.

Он уставился на меня так, будто заговорил табурет. Да я и сам охренел, будто внутри у меня был встроен синтезатор речи.

— Ты чего, Аркашка, лепечешь… Ну-ка повтори! — Павел метнулся ко мне и ухватил за грудки.

— Ежели… — начал я и сам себя оборвал. Чёрт. Опять чужим ртом. Хоть бы перекрыть эту чужую болтовню. Я втянул воздух и заговорил уже ровнее:

— Коли расписка поздняя, чего вы в её слова вцепились? Сперва надобно было спрашивать, кто её принёс и отчего в дело подшили.

Вот… уже лучше. Дрянно, конечно, но заметно понятнее.

Павлик выпустил мою одежду и застыл, как истукан. Я видел по его туповатому лицу, как до него дошло всё разом. Его проняла своя собственная глупость.

Он рванул со стола выписку, потом вторую, ткнулся в дату, в отметку, в край подшивки и побледнел.

— Так… — сказал он уже себе. — Так.

Потом вскинул на меня глаза.

— Кто тебе это сказал? Александр Сергеевич?

Я молчал. Вот же павлин. Я ему дыру показываю, где у него потекло, а он вместо жалобы тянет с меня признание.

— Я тебя спрашиваю, пакостник, это он тебя натаскал?

Кто такой Александр Сергеевич, я тоже, кстати, вспомнил. Нет, не Пушкин, а Полотно, второй помощник хозяина конторы. А заодно — кость в горле этого щеголя.

В этот момент дверь со скрипом открылась, и в комнату вошёл хозяин конторы.

Лет пятьдесят, может, чуть больше. Сухой, подтянутый,