Любовь к мёртвой - Александр Науменко

В Малахитовой столовой шёл ужин. Государыня-Императрица Екатерина Великая, в строгом, но изысканном платье, вела неспешный разговор с французским посланником о трудах Вольтера. Вокруг, при свете тысяч свечей, блистали золото, хрусталь и эполеты вельмож. Воздух был напоен ароматами изысканных яств и тонких вин.

В какой-то момент к государыне приблизился обер-полицмейстер Рылеев, человек суровый и не склонный к пустым речам. Поклонившись, он тихим, почтительным голосом доложил о происшествии на Смоленском кладбище и о смуте, что охватила умы горожан.

Императрица отставила свой бокал с рейнвейном. На её полном, властном лице не дрогнул ни один мускул. Она выслушала доклад до конца, и в её умных глазах блеснул холодный, насмешливый огонёк.

— Какое усердие в распространении глупостей, — произнесла она с лёгкой немецкой картавостью, скорее для себя, чем для полицмейстера. — Некроманты, влюблённая Смерть… Мой народ готов верить в любую чепуху, лишь бы не заниматься делом.

Она повернула свой ясный взор на Рылеева.

— Усилить караулы на кладбищах. Зачинщиков самых нелепых слухов взять под присмотр. А тело найти. Скорее всего, его уволокли пьяницы ради наживы или полоумные кликуши. Разберитесь, и чтоб к концу недели в моём Петербурге царил порядок, а не средневековое суеверие.

Рылеев поклонился ниже и бесшумно удалился исполнять волю. А государыня вновь обратилась к послу, будто и не было этого доклада о разрытой могиле:

— Так на чём мы остановились, месье? Ах да, о свободе воли в понимании великого философа…

Но где-то там, за окнами дворца, в тёмных переулках, заметённых свежим снегом, безымянный страх продолжал жить своей жизнью, и голодные шёпотки о мёртвой невесте не стихали.

* * *

Он привёл её в своё съёмное жилище. Глиняная печурка да тараканы вокруг, серость и убогость.

— Пелагеюшка, милая моя, будешь жить со мною!

— Есть… — шептала она, вскрывая синие губы. — Есть…

Он принёс хлеб, луковицу, сыр. Она лишь втянула запах, не шелохнулась. Солодовый свет от лучины падал на её лицо, и был виден тонкий налёт плесени.

Ночью Афанасий уснул рядом со своей любимой, вымотанный, а под утро проснулся от звука, будто нож по доске скребут. Пелагея сидела у изголовья, глаза сухие, как сгущённый мрак. В руках, сквозь пальцы, краснела его кровь. Она выгрызла рану у него на плече, и теперь, как кошка молоко лизала.

— Прости… — прошептала, облизывая окровавленные губы.

— Да ты… не ангел, а настоящий упырь… — возопил он, задрожал как сито.

Она, будто не расслышав, гладила его волосся и приговаривала:

— Тепло… ещё тепло…

От ужаса Афанасий кинулся вон. Измученный, с трясучкою, помчал по утреннему Петербургу, где торговки расставляли корзины с репой. Искал он ту бабку-колдунью. Долго бродил, и, о диво, у кладбищенской ограды снова увидел сморщенную тень.

— Ты, окаянная! — заорал. — Чего сделала? Верни, как было, покуда не поздно!

Старуха, чавкая беззубым ртом, крякнула:

— А разве не того ты просил? Любовь к мёртвой, милок, занятие дорогое. Плату-то не обмолвили.

— Какую плату? — всплеснул он руками.

— Кровь девичью насытить надо. — Сказала и облизнулась, точно кошка на сметану. — Упырь жить не станет, коли голодать, а кто кормом будет, сам решай. Тебе ж с нею и лежать.

В отчаянье Афанасий кинулся домой. Двери были распахнуты настежь. Пелагея сидела, поджав ноги, у окна, словно фарфоровая статуя. На полу, его сосед-плотник Козьма, что пришёл занять огня, лежал мёртвый. Горло рваное, а глаза выкачены, будто у рыбы. По доскам струйки бурые.

— Я не хотела… — прошелестела Пелагея, но в глазах ее плясал голодный блеск.

Афанасий понял, либо он, либо весь город. Схватил он не крест и ладан, а заступ, что под лавкою стоял. Взглянул на Пелагею, на её фарфоровое лицо и пустые, ждущие глаза.

— Пойдём, — сказал он голосом глухим, как земля. — Пойдём, где тебе место уготовано.

Она послушно встала, не спросив ни слова, и пошла за ним, лёгкая, бесшумная тень. Снег валил гуще, заметая их следы. Погост встретил их визгом ветра в голых ветвях. Афанасий привёл её к разорённой могиле и, не говоря ни слова, вновь принялся за работу. Лопата скрежетала о мёрзлые комья, а он копал, будто хоронил не её, а собственную безумную любовь.

Наконец яма была готова. Чёрный прямоугольник в белом саване снега.

— Ложись, Пелагеюшка, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Упокойся с миром. Пора тебе.

Она заглянула в могилу, потом перевела на него свой стеклянный, немигающий взор. В нём не было ни страха, ни злобы, лишь вечный холод.

— Прежде чем я лягу в землю студеную, — прозвенел её голос, тонкий, как льдинка, — согрей меня в последний раз, Афанасий. Даруй мне прощальный поцелуй.

Он отшатнулся, выронив лопату. В памяти его огнём полыхнул мёртвый Козьма с рваным горлом. Он знал, что это ловушка, последнее искушение. Но луна, прорвавшись сквозь тучи, осветила её лицо, и на миг ему почудилось, что перед ним не упырь, а всё та же гордая боярская дочка, его недосягаемая мечта. Сердце его, глупое, мятежное, вновь дрогнуло от жалости и прежней тоски.

«Один поцелуй, — подумал он, — и всё кончится».

Поколебавшись лишь мгновение, он шагнул к ней и, зажмурившись, коснулся губами её губ.

Они были холодны, как могильный камень. Но в тот же миг хватка её, прежде слабая, стала железной. Она не целовала, она пила. Афанасий почувствовал не жар страсти, а смертный лед, проникающий в самое сердце. Тепло его жизни, до последней капли, перетекало в её мёртвое, ненасытное тело. Он попытался отпрянуть, но было поздно. Силы оставили его, мир почернел, и он, обмякнув, рухнул в тёмное чрево могилы, что сам же для неё и вырыл.

Над ним, на краю ямы, стояла Пелагея. Ланиты её на миг порозовели от выпитой крови, а в стеклянных глазах зажегся жуткий, осмысленный огонёк. Она не легла в гроб. Развернувшись, она растаяла в метели, словно её и не было.

Наутро погостные копатели, пришедшие рыть новую могилу для какого-то купца, нашли его. В