Любовь к мёртвой - Александр Науменко

свежевырытой яме, на самом дне, лежал один Афанасий Грицько. Тело его было иссохшим, будто старый пергамент, а на посиневших губах застыл чёрный, страшный след, будто от поцелуя самой Смерти.

Так каждый получил своё. Афанасий — объятия не любви, а вечного холода в вырытой им же могиле.

Пелагея, холодный голод вместо ангельских хоров, .

И поползла по калашниковским слободам новая байка, со слов одного пьяницы, который якобы присутствовал на кладбище и всё видел собственными глазами, мол, бродит по ночному Петербургу белая дева, прекрасная, как ангел, и просит упокоить её душу одним поцелуем. Но тот, кто согласится, наутро ляжет в землю сам, испитый до дна.

А что же старуха? Слух шёл по городу, мол, та же бабка-колдунья явилась к дому купца Сладкопёва и пообещала оживить его покойного сына за мешок золотых. Наутро нашли купца, высохшего, словно пень, а бабки и след простыл. Говорили, крылья спрутьи выросли у неё, и летает она по свете, собирая души легковерных.

Петербург же опять жил своим порядком. Чиновники корчились над бумагами, рассыльные таскали бочки, а в сыром воздухе отчётливо пахло рыбной гнилью и людской жадностью. Только на Смоленском кладбище, в лунные ночи, оставалась свежая могила, а над ней, чёрные вороны играли клювами, будто выклёвывали недопетую песню любви.

И говаривали старушки, семечки грызя у ворот:

— Не буди мёртвого, а иначе во гроб ляжешь сам.

Но кто ж из людей поспорит с сердцем своим безумным?

* * *

И если весть о пустой могиле летела по городу быстрой птицей, то слух о найденном теле Афанасия пополз медленным, ядовитым змеем, проникая в самые тёмные щели и отравляя души. Он зародился всё там же, на Смоленском погосте, в хриплых шёпотах могильщиков, что вытаскивали иссохшее тело несчастного юноши. Они-то и разнесли по всем кабакам страшную подробность о жуткой чёрной отметине на губах, будто сам сатана приложился к ним в последнем поцелуе.

На рынках и в публичных банях, где людской говор гуще банного пара, байка о белой деве обрела плоть и кровь. Кровь Афанасия Грицько.

— Так вот кто первый-то попался! — голосила торговка квасом, тыча пальцем в воздух. — Тот самый сирота, что за боярской дочкой сох! Она из могилы-то восстала, его и прибрала! Испила досуха, окаянная!

— А купец Сладкопёв? — поддакивал ей обозный мужик. — Говорят, и его та же бабка-ворожея сгубила, что и девку оживила! Чума на нас, православные! Нечисть по городу гуляет, души собирает!

Молва переплетала три повести в одну, исчезнувшую Пелагею, мёртвого Афанасия и сгинувшую колдунью. И теперь это была не просто сказка, а быль, подтверждённая трупом. В домах приказных и купцов запирали на ночь дочерей, а молодым сыновьям строго-настрого запрещали шляться по вечерним улицам. Люди шарахались от тумана, видя в его молочных клубах белый силуэт, и чудилось им, что всякий прохожий с бледным лицом есть упырь, ищущий новой жертвы. Болезнь эта называлась страхом, и зараза сия была похуже всякой чахотки.

В дворянских салонах, где прежде над историей лишь потешались, теперь говорили о ней с томным ужасом. Трагедия бедного писца стала модной темой. Поэты-любители царапали перьями, сочиняя элегии о «поцелуе смерти», а дамы бледнели, слушая их, и находили в этом болезненное удовольствие.

— Ах, какое падение нравов! — вздыхала старая княгиня, раскладывая пасьянс. — В наше время упыри были скромнее и не нападали на людей средь бела дня.

— То всё вольнодумство и безверие, — отвечал ей сенатор с багровым от ужина лицом. — Когда порядок слабнет, из земли лезет всякая чернь, что на том свете, что на этом.

И вновь волна этих тёмных слухов, теперь уже подкреплённых вещественным доказательством, достигла Зимнего дворца.

Государыня-Императрица принимала в своём кабинете обер-полицмейстера Рылеева. На этот раз на её лице не было и тени насмешки. Она хмуро глядела на лежащий перед ней на столе доклад, где сухим канцелярским слогом описывалось состояние найденного тела.

— Значит, это не воровство, — заключила она, постукивая пальцами по резной столешнице. — Это публичное безумие. Один юнец сходит с ума от любви, другой купец от горя, а весь город готов поверить в летающих ведьм и восставших мертвецов.

Рылеев стоял молча, прямой как трость.

— Мы ищем старуху, Ваше Императорское Величество. Усилили патрули. Но… разговоры в народе не унять. История о «белой деве» теперь у всех на устах.

Екатерина встала и подошла к окну, за которым вихрился снег, скрывая очертания её упорядоченной столицы.

— Они ищут чуда и находят его в самом тёмном омуте суеверий, — проговорила она с холодным гневом. — Я строю академии и библиотеки, приглашаю учёных мужей со всей Европы, дабы нести свет разума в мою империю. А они… они предпочитают мрак. Боятся не Бога, а упырей из сказок своих бабок.

Она резко обернулась. Её взгляд был твёрд и не предвещал ничего доброго.

— Объявить ведьму шарлатанкой и отравой народной. Запретить любые разговоры о мертвецах под страхом телесного наказания на площадях. Я выжгу этот мрак из их голов, господин полицмейстер. Выжгу калёным железом порядка и закона. Ступайте.

Когда Рылеев удалился, императрица ещё долго стояла у окна, глядя на заснеженный Петербург. Она возводила на этих болотах новую, просвещённую Россию, но под блеском её дворцов, в душах её подданных, всё так же шевелилась древняя, дремучая Русь, и её было не победить ни указами, ни гвардейскими полками. И горько было сознавать, что история безумной любви одного бедняка оказалась для её народа куда убедительнее всех трудов Вольтера.

* * *

Минул год. Пришла весна 1789-го года от Рождества Христова, но Петербург встретил её не с радостью, а с застарелым, липким страхом. Указы Государыни и усиленные патрули не смогли одолеть ту моровую язву, что расползлась по городу. Жертв было уже не счесть. То там, то сям находили иссохшие тела юношей, студентов, молодых приказных и даже гвардейцев, что неосторожно свернули в тёмный проулок. На губах у каждого застыла всё та же чёрная печать смертного поцелуя. Легенда о «белой деве» перестала быть байкой, обратившись в ночной кошмар столицы.

Но всякому злу приходит конец, и нашёлся тот, чья рука не дрогнула там, где сердце глупого Афанасия растаяло от жалости.

Был