Земский докторъ. Том 12. Горький дым - Тим Волков

— Иван Павлович, ты просто не видел. Понимаешь? Волна еще не дошла. То, что ты вчера или там позавчера обедал яичницей и котлету жевал — так это еще ничего не говорит. То остатки, понимаешь? А вот скоро туго будет.

Он помолчал, вытер губы салфеткой.

Иван Павлович отхлебнул чаю — тот оказался не вкусным, кисловатым.

— Николай Александрович, я всё понимаю про голод и про нехватку. Но при чём здесь я? Я — врач. Моё дело — лечить людей. Организовывать госпитали, бороться с эпидемиями, спасать раненых и больных. А то, о чём вы говорите… это же экономика. Снабжение. Сельское хозяйство. К чему здесь моя компетенция?

Семашко глянул на собеседника, в глазах его, усталых, с красными прожилками, мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли понимание.

— Твоя компетенция, Иван Павлович, — сказал он, негромко, — здесь ни при чём. И моя тоже. Мы оба врачи. Я — санитарный, ты — хирург. Но, как видишь, и я, и ты уже не просто врачи, — он улыбнулся. — Ты вон преступления раскрываешь! Я тоже много чем занимаюсь, что к врачебной теме совсем никак не относится.

Он достал портсигар, закурил. Руки его слегка дрожали.

— Понимаешь, — продолжал он, выпуская струю дыма, — сейчас уже никто не может быть просто врачом. Врач, инженер, учитель — все мы теперь ещё и… как бы это сказать… организаторы. Администраторы. А часто — и просто спасатели.

— Все равно не понимаю, — не отступал Петров. — Есть же специалисты. Есть Наркомпрод, ВСНХ, наконец…

— Есть, — перебил Семашко. — И они уже не справляются. А вернее — не справлялись. Потому что задачу спустили сверху, а с кем её решать — не знают. Поэтому обратились к нам.

— К нам? — Петров поднял бровь.

— Ко мне, — поправил Семашко. — К наркому здравоохранения. Потому что голод — это не только пустые желудки. Это эпидемии, Иван Павлович. Тиф, холера, цинга, пеллагра, сам знаешь. Это смертность среди детей и стариков. Это дистрофия, от которой люди пухнут и умирают. Это… — он махнул рукой, — это гуманитарная катастрофа. А за гуманитарную катастрофу отвечаю уже я. Теперь понимаешь? Общая беда и общий вопрос.

Он замолчал, докурил, притушил окурок о ботинок.

— Задача, которую спустили мне, — продолжил он тише, — не имеет решения в моём ведомстве. Но я должен её решить. Потому что руководство ждёт. Потому что люди будут умирать. Потому что если я скажу «не могу», то завтра на моём месте будет кто-то другой. А мне не всё равно.

Петров молчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — не на Семашко, на ситуацию.

— И что я должен делать? — спросил он. — Ехать в Поволжье и раздавать хлеб? У меня его нет.

— Не раздавать. — Семашко посмотрел на него в упор. — Да и раздавать нечего — было бы что уже давно раздали бы. Думать нужно. Организовывать. Предлагать идеи. А уж по части идей, иван павлович, ты конечно извини, но кроме тебя никого такого уникума нету. Мыслишь ты нестандартно.

— Это другое, — сказал Петров.

— Это всё одно, — отрезал Семашко. — Значит так, Иван Павлович. Ты давай не спорь. Задача поставлена. Я иду тебе на встречу, никуда тебя не отправляю. Будь в Москве, хочет, так отгул возьми на пару дней, с женой сходите куда-нибудь. Тут, говорят, театр пьесу дает. Уж какую не скажу, не помню. Но все интересно, сходите, развейтесь. Авось мысль какая и придет. А в среду мы с тобой опять встретимся и все обсудим более плотно. Договорились?

— Договорились, — буркнул Иван Павлович, отодвигая невкусный чай в сторону.

* * *

Пьеса называлась «На дне» Максима Горького и давали ее в Москвоском Художественном театре.

Публика собралась разная — военные в гимнастёрках, кожаные куртки ответственных работников, дамы в тёмных платьях и старых шляпках — рассаживалась по местам, шуршали программками, перешёптывались. Керосиновые лампы в люстрах горели вполнакала — экономили, но света было достаточно, чтобы разглядеть сцену с её тяжёлым занавесом, ещё дореволюционным, с вышитыми золотом гербами.

Иван Павлович вёл жену под руку, осторожно, будто она была хрупким фарфором. Анна Львовна тяжело опиралась на его руку, другой придерживая огромный живот. Срок был уже большой — последний месяц, и доктор до последнего отговаривал её от похода в театр. Но Анна Львовна настояла. Да и признаться самому хотелось наконец куда-нибудь выйти в свет, просто отдохнуть.

— Я устала сидеть в четырёх стенах, — сказала Анна Львовна твёрдо. — Я хочу на людей посмотреть. И «На дне» — я никогда его не видела. Говорят, Горький гениально написал.

— Гениально, — согласился Иван Павлович. — Но тяжело. А тебе сейчас нельзя волноваться.

— Я не буду волноваться, честное слово! — пообещала Анна Львовна и, как оказалось, соврала, потому что уже через десять минут после начала спектакля вытирала глаза кружевным платочком.

Они сидели в четвёртом ряду, на мягких, продавленных креслах, из которых лез конский волос. Впереди них сидел какой-то военный с нашивками комдива, рядом — две пожилые дамы в старомодных шляпках с перьями. В воздухе крепко пахло «Шипром».

Сцена жила своей, страшной жизнью. В полумраке подвала, среди наров, столов и грязных тряпок, бродили обитатели ночлежки — жалкие, злые, потерянные. Актриса, игравшая Анну, кашляла так натурально, что зал замирал, а Иван Павлович невольно прислушался — уж не туберкулез ли у актрисы? Бубнов, картузник, сидел у наковальни и бормотал: «А нитки-то гнилые…». Сатин, красивый, с пронзительным взглядом, произносил свой монолог о человеке, и в голосе его звучала такая горькая надежда, что у Петрова сжалось сердце.

— «Че-ло-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо!» — Сатин ударил кулаком по столу, и зал замер.

Анна Львовна всхлипнула. Иван Павлович сжал её руку.

— Надо уважать человека, — продолжал Сатин. — Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!

— Какой текст, — прошептала одна из дам в шляпках. — Какой текст! А раньше не разрешали… При царе-то…

— И правильно не разрешали, — буркнул военный впереди, не оборачиваясь. — Разлагающая пропаганда. Человека уважать — это да. А вот этим… — он кивнул на сцену, где двое босяков сцепились в драке, — этому учить не надо.

— Товарищ комдив, — миролюбиво сказал его сосед,