Яма - Эуджен Барбу

ждали зимы. Желтели редкие куцаридские акации. Их листва грустно шуршала по вечерам. Пустырь лиловел. Никли сгоревшие травы. Воробьи гроздями падали с вылинявшего неба и рассыпались по полю. Уже и телеги не проезжали. К ноябрю оголялась жухлая осенняя краса. Оставалась лишь бурая, как ржавое железо, полоса бурьяна. Белесое солнце отливало мутным стеклом.

— Идет седая! — говорил он жене.

Ломило в коленях — верный знак: к холодам. Бледные, размытые облака ползли на запад. Знобило. Григоре созывал кур:

— Цып-цып, барышни, идите сюда, к папочке…

Пересчитывал и запирал их в курятнике.

За несколько дней холодало. Небо опускалось на одичалые берега ямы. Пустыня! Григоре слонялся по двору, слушал мелкий, долгий ропот дождей; клонило в сон. Ноябрьскими вечерами тускло светилось окрестное поле. Куцарида замирала бездыханно. Серые дни угасали к пяти пополудни. Солнце желтело пятном и не грело. Выпадала изморозь. И снова шли дожди. Бурьян чернел.

Потом ночи прояснялись. Открывались в небе широкие зеленоватые звездные разводы. С востока вдоль пустого обрыва разгонялся ветер — трепал старые стебли, приминал репейники, взмывал по стернистому склону оврага, мел кирпичную пыль по пустырю. Звенели сухие ветки акаций. Мороз крепчал. Аглая разводила огонь в закопченной чугунной печурке, и каморка прогревалась. Тогда Григоре млел, закуривал трубку, набитую черным злым табаком, и находила на него охота рот открыть, перемолвиться словом.

Потом выпадал снег. Сперва погода хворала, сырела. Мороз слабел, и сеялся мелкий снежок. Назавтра вырастали сугробы и в яме и в поле. Соседние окраины растворялись вдали. Лишь собаки набегали порой, скреблись у двери. Ночью противно и жутко выли, как из преисподней.

Тогда уже не выходили из дому. Григоре принимался вязать метлы. С лета припасал он вишневые прутья. Аглая вымачивала в горшке рогоз, помогала. Старик заворачивался в шерстяную цыганскую душегрейку и замирал на табуретке. Жена кипятила чай, кое-как коротали время. Наступали долгие, бесконечные ночи.

И так до весны.

В одну из ночей Григоре слышал глухой оползень мусора. На крыше халупы таял снег. Старик чувствовал, как бесплодная эта земля стягивалась ко дну ямы, наслаиваясь. Выходил наружу и звал собак. Немедля сбегалась свора. Он глядел на спящую окраину, на промытое небо. Плыли звезды над Куцаридой. Со стороны ямы веяло вешним ветром. Григоре закуривал трубку и ждал зари.

Псы дремали, уткнувшись мордами в лапы.

К утру прорезывались петушиные вскрики. Перекликались через серое поле. Старыми, но еще чуткими ушами старик ловил чьи-то осторожные шаги. На дне ямы мелькали сутулые тени. Псы настораживались, поднимали морды, но не лаяли.

Возвращались воры.

Григоре подносил ко рту руки воронкой и кричал:

— Эй, кто там, эй!

Никакого ответа.

Шли дни за днями; кто умирал, кто свадьбу справлял, в срок наступали праздники, слободская детвора вырастала на его глазах, он помнил и пожар, пожравший десятки домишек, помнил и много такого, от чего до сих пор смех разбирал, потому что жизнь — она всякая и тоже по-своему зрелище…

СВАДЬБА

Спасу не было Стере от бабьего языка: женись, и все тут. Аглая знала его с тех пор, как он с землемером у ямы объявился. Куцарида тогда была почти пустой — лишь горстка лачуг лепилась со стороны Гривицы. Стере подобрал себе местечко, обмыл дельце с землемером, срубил лавчонку, деревянный навес приладил. Потом выставил три бутылки водки, несколько бутылок и бочонок кислого вина. Дня за два сбыл все мусорщикам. Они рады-радешеньки, что питье под рукой. Стере был молод, проворен, правда хмур малость — лишнего слова из него не вытянешь, себе на уме. Работал он за семерых, сам себя обстирывал, ел что придется, лишь бы из бедности выбиться. Здоровяк, все валил на свой горб, не мешкал. Взглядом мог сразить человека. Зубоскалы сторонились его.

Приглянулся он старику Григоре. Огородил парень за год лавчонку частоколом, денежки умножил. Сказывалась торговая выучка.

Старик подсоблял ему — выведал, что он из бедняков, деревенский. С двенадцати лет служил у торговца на улице Липсканы, там и ремеслу подучился. А как до армии дорос, позвал его хозяин и сказал:

— Пусть тебя теперь казна обувает, одевает. Ступай, с миром свыкнись, погляди, каков он с другого боку, а когда вернешься, человека из тебя сделаю!

Так и вышло. Два года отслужил он государству, за прилежание сержанта получил и вернулся к хозяину.

Поднакопил он деньжат на службе, припрятал кое-что — как раз чтоб клочок земли купить на магале, дом поставить да лавку открыть.

Когда решил он уходить от хозяина, господин Панделе Василиу позвал его в покои и подвинул ему стул. Впервые так с ним обращался.

— Сядь и слушай, — сказал он. — Со мной ты в расчете. Получи деньги да смотри теперь сам не плошай! Моей руки над тобой уже не будет. Многие у меня служили. И ума набрались. При встрече и теперь шапку ломят. Про меня говорят: прижимист и крут. Не спорю. Так и положено хозяину быть. Дашь оплеуху-две — ничего. Где хозяин бьет — там слуга растет. Что еще прибавить? Тише едешь, дальше будешь. Да гляди в оба! Кварталы новые строятся — там твой доход. Коль будешь оборотист, деньга деньгу сделает. Пусть другие пьют, гуляют — придет и твой черед. Думаешь, маловато от меня получил за работу? И ты так делай. Слуге руки не протягивай, держи его в узде, разве что дышать дозволяй, не то уважения тебе не видать. Место купи для лавки, приладь вывеску, плати властям положенное и вкалывай! Ты не дурак, малый старательный, я-то знаю. Лишь бы тебе удача выпала! А приспичит — дорогу ко мне знаешь!

Стере поцеловал хозяину руку и ушел.

В ту пору скончался его отец. Пробыл Стере тогда недели две в деревне у своих, пока не схоронили отца и не поделили скудный скарб, оставшийся от покойного. Уезжая, вздохнул облегченно. За долгие годы он отвык от земли, на которой старились и стервенели от непосильной работы его сестрицы. Место его было в другом мире: в городе, где легче деньгу зашибить, но легче и просадить. Заразился он городской жизнью, деревня ему опостылела.

С вокзала Стере направился сразу в примарию. Дорогу знал давно. Поднялся по лестнице, зашел в бюро купли-продажи. Чиновники развернули перед ним на столе лист, где был вычерчен город. Подобрал он себе место, что близ Тарапан, под названием «яма Оату». Там вырастала новая магала. Отправился потом к нотариусу, оформил акты, заплатил за все, осталось одно — поглядеть на купленное место.

Устроился. Трудно было поначалу, пока прохожие дорогу к нему не проторили. Выпивка — чертова приманка. Через неделю, глядишь,