Яма - Эуджен Барбу

Столковался он с плотником, тот ему полки да стойку приладил. На оставшиеся деньги купил несколько столов и стульев. Потом крашеные доски цветной бумагой застелил, фестончики на ней ножницами вырезал, на веревках подвесил за окном разные бутылки, чтоб видно было, чем он торгует. Вместе с Григоре натаскали они ивовых прутьев, сплели навес над дверью. Летом в тени навеса возницы любили распить бутылку да укрывались собаки от солнца. Приобрел он и лампу у одного клиента — в обмен на бутылку. Теперь по вечерам светлый язычок пламени приманивал людей. Со временем и шоферы повадились в корчму. Они были при деньгах и не жались. Весть о новой корчме облетела всю округу. Дошла она и до олтян[5], что торгуют овощами на соседних окраинах. У Стере добрая цуйка, пей — не пролей. Корчмарь вроде бы честный малый, хотя, бывало, и воды подбавлял. Вино ему поставлял один крестьянин, тоже хмурый молчун. Приезжал он из самой Олтении, ставил во дворе телегу, распрягал лошадей, задавал им корм и молча скатывал бочки на землю. Потом садился на стул и ждал расчета, не проронив ни слова. Тщательно пересчитывал полученные купюры, засовывал их в широкий кожаный пояс и, наконец произнеся: «Ну, дай вам бог», залезал в свою деревянную колыбель и отправлялся в обратный путь.

Прошло несколько месяцев. Стере пристроил к дому еще одну комнату. Пестрый люд заполнял его корчму: машинисты, мусорщики, шоферы, приезжие олтяне, маклеры — заглядывали в корчму все, кто оказывался в этом квартале. Одни — поджарые, почерневшие от солнца, с обветренными лицами, другие — бледные, перемазанные машинным маслом, однако шумливые, веселые. Опрокидывали по стопочке, распробовав, просили еще. Быстро развязывались языки. Раздавались смачные словечки, и кулачища барабанили по шаткой стойке. Когда у кого-нибудь руки чесались и он драки искал, завсегдатаи легонько выпроваживали его за дверь, чтобы остыл. Старожилы-мусорщики приходили под вечер с женами, замученные, в глотке у них першило от дыма, что целыми днями висел над сжигаемым мусором. Шоферы подъезжали на своих громадных грузовиках, с шумом захлопывали железные дверцы, вваливались промочить горло. От одежды мусорщиков шло зловоние, но это никому не мешало. Пары цуйки отшибали любой запах. Проходя мимо столов, мусорщики щипали баб за бока и вместе с ними прикладывались к цуйке. Выпивали несколькими глотками стопку, и благодатная лень обволакивала их, они смеялись по-дурацки, но от души, вытаскивали затертые монеты, кидали их на мокрые столы, снова заказывая цуйку. Монеты стекались к стойке корчмаря. Стере выстроил новую кладовую, вместо лежака поставил кровать, спал теперь как все люди и был доволен. Он купил новые мерки для вина и полотна на фартук, который раскроила и сшила ему Аглая. День-деньской он проводил на ногах и не жаловался на усталость. Хуже приходилось ночью. Просыпался он через каждый час и обходил свои владения: место было пустынное, потому опасался. Но стоило ему услышать лай соседской собаки, как Стере успокаивался. Прибились две бродячие собаки и к его дому. Обрадовался он, что будить его станут, учуяв чужого, но псы не прижились. Однажды кинулся он собак искать, а их уж и след простыл.

Зимой здесь бывали лишь торговцы да разносчики молока. Они приезжали в Куцариду на санях. Стере работал не покладая рук. Чинил бочонки, конопатил их — словом, минуты без дела не сидел. Когда налетала вьюга, Стере шел к лачуге Григоре. Вместе они коротали время, беседовали. Вмешивалась и жена сторожа.

— А жениться ты не надумал? — как-то обронила ненароком Аглая. — Парень ты видный, деньги, слава богу, есть! Чем не купец? Человек с положением, чего уж там тянуть…

Исподтишка она сверлила его любопытными глазками.

Стере и в голову не приходило ничего подобного.

— А на что мне такая обуза?

— Обуза? Да глянь, как ты один надрываешься. Почернел весь, извелся. Поди нелегко день-деньской таскать спирт этим бездельникам. Жена за тобой доглядит — постирать ли, погладить, состряпать, все как у людей будет. Ты ведь тоже человек.

Ночью он глаз не сомкнул, тяжело ворочался на досках. Лил дождь. В комнате похолодало; давно он не спал с женщиной. Постель ни разу еще не казалась ему такой жесткой. Права Аглая.

Она и не отступалась. Походила несколько недель по разным кумушкам да своим сродственникам. Выведала наконец, что в одном глухом переулке магалы живет Марин Рошиоара. И дочь у него на выданье, подходящая. Кумушки подтвердили, что у Рошиоары есть дом и мастерская. Состоятельный, степенный человек. Бочар.

Аглая заглянула к нему, он что-то мастерил во дворе.

— Здравствуйте, — поклонилась женщина, открыв калитку.

Мастер был пожилой, но еще в силе, работал на холоде в исподней рубахе.

— Здравствуй, — ответил он, помедлив, и встал.

А сам так и буравил женщину взглядом. Обошел кадки, стоящие во дворе, и приблизился к Аглае.

— Откуда будешь?

— Я жена Григоре, из ямы Куцариды, муж мой поставлен туда сторожем от примарии.

Мастер отряхнул фартук и полюбопытствовал:

— Зачем пожаловала?

Аглая мельком оглядела просторный двор, домашнюю птицу, старательно расчищенную в снегу дорожку. В глубине двора виднелся добротный дом на три комнаты, окна с высокими наличниками, белыми занавесками. Чувствовалась хозяйская рука.

— Может, в дом войдем, ведь здесь толком и не поговоришь, — схитрила она.

Бочар неуверенно кивнул, потом пропустил женщину в дверь:

— Прошу.

Они вошли. Аглая с первого взгляда все высмотрела. Комнаты сверкали чистотой. Каждой вещи определено свое место. Стены украшены разноцветными коврами. Повсюду фотографии в рамочках, а в углу, под иконой, теплился огонек в красной лампадке. Душисто пахло айвой. На высокой кровати, покрытой суровым рядном, лежали два кота. Они лениво оглянулись на вошедших. В чугунной печке тлел огонь. Тепло, уютно, дремотно.

— Присаживайся, — сказал бочар, сел сам и в ожидании сложил руки на коленях.

Аглая уселась, поправила платок на голове и начала издалека:

— И хорошо же у вас! Видать, вы люди с достатком, крепкие.

— Да, — подтвердил бочар и, довольный, заерзал на стуле.

— И ты один в дому?

— Один. Супруга пошла в церковь с дочерью…

— Поэтому-то я и пришла, — зацепилась женщина за его слова.

— Почему поэтому?

— Будто и не догадываешься? Дочь у тебя на выданье али нет?

Воцарилось неловкое молчание. Женщина не сводила глаз с хозяйских вещей. Пересчитала она украдкой и покрывала и взбитые подушки, оглядела толстые половики, мебель. Не обманули ее кумушки, видать, люди состоятельные, что и говорить…

— Так ты, значит, сватать пришла? — спросил наконец хозяин тихим голосом.

Лицо его просветлело. Он погладил ладонями лоснящиеся брюки.

— У меня для