О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

немецком и общеевропейском масштабе историю новой, современной поэзии разрывающей со старыми, привычными масштабами и традициями во имя верности основному долгу всякого подлинно высокого искусства слова — выражения духа современного человека и современной действительности, ее интонации, ритмов и языка (см. об этом превосходную статью Н.Я. Берковского «Г. Гейне — писатель народной Германии», 1956).

Третья тема, проходящая через научное творчество Берковского довоенных лет и в значительной мере подготовившая его к созданию его работ о русском реа­лизме, — тема истории западноевропейского реализма, его форм и этапов, обусловленных поступательным ходом движения общества, анализ его национально-исторических типов и разновидностей. В противоположность литературоведам прошлого и наших дней, которые склонны подходить к категории реализма внеисторически-отвлеченно, вследствие чего они обычно — вольно или невольно — сводят сущность реализма в литературе к элементарным, однозначным формулам, Н.Я. Берковский уже в своих статьях 1930-х годов «Эволюция и формы раннего реализма на Западе» (1936), «Реализм буржуазного общества и вопросы истории литературы» (1937) широко обосновал взгляд на реализм как на исторически эволюционирующий метод, порождающий закономерно в своем развитии с XVI по XIX век ряд качественно несходных форм и ступеней, из которых каждая имеет свою внутреннею логику, несет с собой свои специфические проблемы и формы, обладает особой эстетической значимостью. Этот круг идеи получил развитие в написанных уже в послевоенные годы и получившие широкое читательское признание статьях Берковского о Шекспире, Сервантесе, Шиллере, Ибсене, а также в многочисленных его бле­стящих работах по истории театра, выступлениях в качестве театрального критика и рецензента.

До Великой Отечественной воины Н.Я. Берковский не занимался специально русской классической литературой как исследователь, хотя он в молодые годы препо­давал ее в школе, всегда горячо любил ее и превосходно знал до мельчайших деталей творчество почти всех русских писателей и поэтов XIX-XX веков не только первого, но и второго и даже третьего ряда. Любимым поэтом Наума Яковлевича в течение всей жизни был Пуш­кин, книги и статьи о котором составляли значительную часть его огромной, любовно собиравшейся в течение многих лет библиотеки. Следует заметить, что Н.Я. Берковский был большим знатоком и любителем книги. Кроме литературы и театра, он всю жизнь страстно ин­тересовался живописью, был поклонником и старых мастеров эпохи средневековья, Возрождения, и XVII века, и многих — весьма разных — по манере и дарованию живописцев и рисовальщиков конца XIX и XX века — французских импрессионистов, Ван-Гога, Сезанна, Ма­тисса, К. Петрова-Водкина, П. Кузнецова, Дюфи и др. После Пушкина и рядом с ним особой любовью Н.Я. Бер­ковского из русских писателей-классиков пользовались Гоголь, Тютчев, Достоевский, Лесков, Островский, Лев Толстой, Чехов, а из поэтов начала XX века и советского времени — Блок, Белый, Маяковский, Пастернак, Ахма­това. С Ахматовой Н.Я. Берковский был хорошо лично знаком; они часто встречались в последние годы жизни поэтессы летом в Комарове, а зимой — в Ленинграде.

Начало войны, заставшее Н.Я. Берковского в Ленин­граде (где он был сотрудником Пушкинского Дома и чи­тал лекции в Ленинградском университете и в Педагогическом институте им. М.Н. Покровского), послужило импульсом для нового патриотического обращения его к занятиям русской литературой. Начав систематически перечитывать великих русских писателей XIX века, Чехова, Горького, размышлять над идейными истоками и художестве иными особенностями их творчества еще в первую суровую зиму 1941—1942 гг. в блокадном Ленинграде, Н.Я. Берковский продолжил эти занятия после эвакуации из Ленинграда, который он покинул тяжело больным, в Алма-Ате, где он жил и преподавал в годы войны. Так родилась книга «О мировом значении русской литературы» (другое ее авторское название — «Русское национальное своеобразие в литературе»), начатая в последние месяцы войны и законченная в пер­вый послевоенный год. Размышляя над произведениями классиков русской литературы, автор отталкивается от отзывов о них первых их западноевропейских ценителей и критиков. Но это лишь внешняя сторона дела: значе­ние размышлений советского ученого определяется не ею. Читая книгу страница за страницей, мы видим в лице ее автора — человека и гражданина еще полного пере­живаний Отечественной войны, стремящегося по-новому прочесть и понять великие страницы русской культуры прошлого с исторической высоты сегодняшнего дня. Подход к историческому опыту русской классики с по­зиций современности определяет значение этой замеча­тельной книги, ее поэзию, которой, как представляется автору настоящих строк, не суждено умереть или соста­риться.

Основную мысль работы Н.Я. Берковского, состав­ляющую ее внутренний пафос, лучше всего сформулировать собственными его словами.

«Русский реализм XIX века развивался со свободой, не дававшейся... художникам за рубежом России. Практический, идейный, художественный опыт Запада про­верялся в России заново. В русском реализме присутствовала не одна только критическая стихия, в нем чрезвычайно важна была и положительная, поэтическая, обладавшая глубокой достоверностью, подсказанная разраставшимся освободительным народным движением, скрытыми возможностями национальной жизни. В русском классическом реализме общественное отрицание соединялось с небывалой для Запада в этом веке внутренней поэтичностью, косвенно, а чаще непосредственно исходив­шей из национально-народных источников. В русской литературе проявляла себя некая новая эпическая тенденция. Можно было бы сказать, что отрицательный в отношении официальной России эпос имел своей более глубокой основой положительный эпос, — положительный в отношении России демократической... Замечательно, что источник поэзии, лирически воспринятый человек, оставался не­вредим и в тот период, когда в русской прозе, да и в русских стихах, так далеко выдвинулся психологический анализ, которому свойственно не щадить живую цель­ность души. У Тургенева, у Льва Толстого, одного из самых осложненных по анализу мировых писателей, лири­ческий фон удерживался в повестях и романах, где казалось бы психология, личная и социальная, преобла­дают, все заполняя своими тонкостями и расчленениями. У Тургенева, у Льва Толстого анализ и исходит от лири­чески полной жизни людей и постоянно к ней возвращ­ается... Эпическая тенденция из XIX века передается и литературе социалистического реализма».[1]

Закончив в конце 1945 г. (или в самом начале 1946) рукопись «О мировом значении русской литературы», Н.Я. Берковский доложил ряд фрагментов из нее в Пуш­кинском Доме, но вскоре отложил публикацию этой ра­боты на будущее. Главная причина тому — взыскатель­ность ученого, желание вернуться к теме, ответственность которой он сознавал, уточнить отдельные, частные суждения и формулировки. Между тем в следующие год) из отдельных мыслей, пунктирно намеченных в монографии, выросли многие из больших, позднейших работ автора по русской эстетике, литературе, театру — статьи о Пушкине, Тютчеве, Достоевском, Чехове, Станиславском, получившие широкую известность у нас и переведенные на ряд иностранных языков.[2] Монография о мировом значении русской литературы и его истоках явилась подготовкой к этим работам, их общим истоком, она явилась, таким образом, важной вехой в развитии