Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Мама ждет меня, наверняка волнуется.

Нам нужно подумать, что мы сейчас можем сделать. Надо выяснить, где брат, или спрятаться. Что бы там ни было, вместе мы найдем выход.

Стою перед соседним домом. Скоро я увижу маму. Уже наступили сумерки. Супруги ждут у освещенного окна, удается различить очертания за занавеской. Смотрю вверх, ищу знакомую фигуру матери. Но ее там нет.

Женщина открывает мне дверь.

– Где она? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Женщина ждет, пока я зайду в коридор, потом закрывает дверь.

– Ушла.

В первый момент я не понимаю. Я опоздала? Она ищет меня?

– Она просила кое-что тебе передать.

Я жду, что женщина даст мне что-нибудь, однако она просто стоит. Ищу взглядом записку у нее в руке, что-то написанное, что оставила мне мама.

– Я должна тебе кое-что сказать.

А потом она говорит то, что мама больше не сможет сказать сама: «Я приняла решение пойти в полицию. Я отправлюсь с Ральфом куда бы то ни было. Береги себя. Постарайся изменить свою жизнь к лучшему».

Это ее слова? Они будто не имеют ко мне никакого отношения. Холодные слова из уст чужих людей.

Вопросительно смотрю на женщину.

– Вот что она сказала, больше ничего. Затем ушла. Береги себя. Постарайся изменить свою жизнь к лучшему.

Она повторяет эту фразу. Только во второй раз я понимаю смысл. Жестокие слова, суровые и равнодушные.

Я стою, и у меня нет ничего, кроме этого предложения. Ни одной строчки ее почерком.

Женщина тянется к чему-то, что лежит на комоде в прихожей. Сует мне это в руку. Чувствую гладкую кожу. Только теперь вижу, что это: сумочка мамы. Открываю ее. Нос улавливает знакомый запах: запах потертой кожи, духов и карандашей, мыла, мокрого пальто и бумаги, дождливых дней. Ее особенный запах.

Лезу в сумку и достаю адресную книжку – небольшую тетрадочку из клетчатой бумаги. Обложка давно отвалилась. С краю – регистр, алфавит, чередование черного и красного, некоторые буквы истрепаны больше, чем другие. Многие адреса аккуратно написаны авторучкой, другие – карандашом и бегло набросаны: адреса туристических агентств, визовых служб, консульств и контактных лиц, которые, возможно, могут пригодиться позднее.

В сумке есть что-то еще. Я чувствую на дне что-то тяжелое, прохладное, гладкое. Вытаскиваю. Ее янтарное ожерелье. Средней длины из матового полированного янтаря, к середине бусины становятся больше. Некоторые камни золотистого или горчично-желтого цвета, другие более темные, почти красноватые.

Закрываю сумку и направляюсь к двери. Нет никаких причин оставаться дольше. Женщина наблюдает, не останавливает меня, не спрашивает, куда иду.

– До свидания, – говорю я.

– До свидания, – отвечает она.

Мы знаем, что свидания не будет.

В тот день, когда я спрячусь, я сниму еврейскую звезду.

Улица Скалитцер. Автоматически переставляю ноги. Стало темно и очень холодно.

Я не могу провести ночь на улице. Только куда идти? Где спать? На скамейке? Я замерзну. Нужно принять решение. Мне всего двадцать один год, еще никогда я не принимала решений в полном одиночестве. Еще не было собственной жизни. Моя жизнь – это жизнь с мамой, братом, моей семьей. Теперь она закончилась. Почему мама не стала меня ждать?

Двигаюсь дальше, механически, бесцельно. Вдруг оказывается, что я, сама не зная как, оказалась перед квартирой друзей-евреев, Зигги Хирша и его сестры. Звоню. Они дома, я могу переночевать у них несколько раз – первые ночи на нелегальном положении.

Рано утром выхожу из дома и бегу сквозь январскую тьму. До этого нелегальное положение означало просто бесцельное блуждание по хорошо знакомым улицам, которые внезапно оказались чужими и опасными. С сегодняшнего дня следует бояться встречи с кем-то, кто меня знает. Я опускаю голову, когда встречаю людей. Только никто не обращает на меня внимания. Люди прячут лица за шарфами и воротниками пальто. Они спешат, они идут на работу.

Я никуда не иду. Просто иду.

Светает. Постепенно открываются пекарни и газетные киоски, затем остальные магазины. Около полудня прохожу мимо парикмахерской. Там пусто, только парикмахер подметает пол и ждет клиентов.

Принимаю решение.

– Что желаете?

Парикмахер улыбается.

– Покрасить волосы, пожалуйста!

Я сажусь в кресло.

– Какой цвет вы хотели бы?

Раздумываю.

– Рыжий.

Крашу волосы в тициановский рыжий. Люди думают, будто евреи рыжими не бывают. Хочу выглядеть не еврейкой. Мои черные волосы плохо принимают цвет, кожа головы горит, больно, но я отчаянно хочу выглядеть по-другому. Я больше не та Марго Бендхайм, какой была вчера. Той Марго не должно быть.

Я перешла на нелегальное положение.

«Береги себя». Надо попытаться. В этот и во все последующие дни моего подпольного существования я должна попробовать сделать так, как велела мама.

Гуши, Адель и дядя на трехколесном велосипеде: детство в Берлине

Я родилась 5 ноября 1921 года в спальне родителей на улице Линденштрасе в Берлине. Все были довольны здоровыми родами. Однако если бы родился мальчик, который мог бы произнести молитву Кадиш после смерти родителей, наверное, было бы еще лучше.

Родители дали мне имя Анни Марго.

На момент моего рождения Августа и Артур Бендхайм были женаты ровно год и один день. Они никогда не рассказывали, как познакомились. Ребенком я не расспрашивала. Они – мои родители. Невозможно представить, что когда-то они не были вместе. Для меня мама и папа были единым целым. Позже, когда семьи не стало, я с удовольствием узнала бы о том, что происходило «до»: об их свадьбе, о том, что было до моего рождения. Только спрашивать уже некого. Больше никого не осталось. Никто не может рассказать обо мне, о моей семье. Все мертвы.

Моей матери, Августе Гросс по прозвищу Гуши, на момент помолвки было двадцать пять лет. Это была красивая молодая женщина, невысокая, с черными волосами и большими темными глазами. Есть ее фотография того времени, снятая в студии фотографом. На ней элегантное платье и шляпа с широкими полями, девушка сосредоточенно смотрит в камеру: кажется нежной, хотя решительна и полна энергии, будто прилагает все усилия, чтобы замереть на мгновение. Мать родилась в 1895 году в Тешине, городе в Верхней Силезии, которая тогда еще принадлежала Австро-Венгрии.

За свою историю Тешин принадлежал разным государствам – это был приграничный город, который постоянно менял принадлежность, и на его улицах всегда были слышны три языка: польский, чешский и немецкий. Тешин находился в Силезии, но сразу за рекой Ольза начиналась Моравия. Недалеко находились Вроцлав