Выбери меня! или Двойное счастье после развода - Елена Амеличева

- Думаю, - медленно произнесла я, - что ты голый, а на нашей кровати лежит чужая девушка. И, должна признать, эта мысль на редкость исчерпывающая.

Мими всхлипнула.

- Мы любим друг друга.

Вот за что я всегда буду благодарна любовницам, так это за способность делать даже самый мерзкий скандал еще смешнее. Пока мужья мнутся, лгут, строят из себя трагических героев и пытаются усидеть между похотью и репутацией, любовницы обязательно выдают что-нибудь безупречно глупое. Что-нибудь такое, после чего хочется уже не убивать, а налить себе валерьянки и поаплодировать.

- Конечно, - сказала я. - И потому решили начать эту прекрасную историю с супружеской постели. Очень символично. Любовь ведь всегда расцветает там, где ей совершенно нечего делать.

Казель стиснул зубы. Мими снова попыталась спрятаться в одеяле. Кочерга в моей руке приятно оттягивала кисть и напоминала о том, что справедливость иногда должна быть тяжелой, холодной и из хорошего металла.

Я сделала еще шаг вперед.

- Мирта, не устраивай сцен, - выдохнул Казель.

Я даже остановилась. Потому что вот это было уже оскорбительно. Не измена. Не ложь. Не голый дракон в чужом парике. Нет. Сцена. Сцена, видите ли.

Как будто виновата я, а не его светлость, который решил, что между честью рода и юбкой Миранды нет принципиального противоречия. Как будто это я вломилась в спальню с любовницей, дурно воспитанным восторгом и отсутствием штанов.

Я улыбнулась. Очень медленно. Очень ясно. И, судя по тому, как побелел Казель, эта улыбка понравилась ему даже меньше кочерги.

- Сцену? - переспросила его. - О, милый, если бы я решила устроить сцену, тебе бы уже подавали свидетелей, врача и плотника. Пока что это только вступление.

Я отбросила кочергу на кресло. Она звякнула о резное дерево с тем довольным звуком, который издают вещи, успевшие поучаствовать в большом семейном разговоре. Потом шагнула к кровати, подняла парик двумя пальцами и встряхнула его перед носом мужа.

- Итак. Последний шанс. Ты сейчас быстро, внятно и желательно без поэзии рассказываешь мне, что за балаган здесь устроил. А потом я решаю, ограничусь ли разводом, ссылкой кого-нибудь в Кривые Пни или сразу перейду к удушению.

Казель сглотнул.

Мими пискнула.

А я вдруг поняла, что не чувствую ни желания плакать, ни слабости, ни даже того благородного внутреннего надлома, который так любят лепить к обманутым женам в романах. Знаете, это когда героиня непременно должна пошатнуться, сжать занавеску и осознать, что весь ее мир рухнул. Мой мир не рухнул. Мой мир, оказывается, просто давно нуждался в генеральной уборке. И вот теперь стоял передо мной, настоятельно требуя начать с самого очевидного мусора.

Что ж. Уборку я всегда проводила тщательно.

Глава 2 Шлеп

Глава 2 Шлеп

Я выпрямилась, сжимая в руке парик так, будто это был не жалкий клок чужих локонов, а знамя моей внезапно начавшейся личной войны.

Казель смотрел на меня с осторожностью человека, который только что понял, что ошибся не в любовнице, а в оценке собственной жены. Это, надо сказать, мужская классика. Сначала они годами принимают твое терпение за слабость, твое молчание за покорность, а умение не устраивать публичных истерик за полное отсутствие темперамента. А потом наступает утро, когда ты стоишь посреди спальни, держишь в руке парик, а они вдруг с ужасом осознают, что вообще-то ты не тихая. Ты просто долго была занята.

- Мирта, - начал он с тем фальшивым спокойствием, каким обычно разговаривают с лошадью, уже взбесившейся, но еще не успевшей выбить копытом полконюшни. - Я понимаю, что ты расстроена...

- Расстроена?

Я шагнула к нему. Он инстинктивно отшатнулся.

Ах, как приятно. Есть на свете музыка, шум дождя, звон бокалов, шелест шелка. А есть это маленькое, бесценное движение мужчины назад, когда он наконец понимает, что сейчас ему действительно прилетит.

- Казель, - сказала я сладко, - когда женщина расстроена, она плачет, пишет подруге письмо на шести страницах и перестает есть десерт. Когда же ты стоишь перед ней в белье, это уже не расстройство. Это начало воспитательного процесса.

И прежде чем мой дорогой супруг успел опять изобразить оскорбленное достоинство, я подняла руку с париком и размахнулась.

Шлеп.

Парик звонко припечатался к его левой щеке.

Казель застыл.

Мими взвизгнула.

Я размахнулась еще раз.

Шлеп.

На этот раз по правой.

О, это было великолепно. Возмутительно. Недостойно леди. Абсолютно не по правилам хорошего тона. То есть ровно то, чего я жаждала последние несколько лет брака.

- Это тебе, - сказала, хлестнув его снова, - за мою постель.

Шлеп.

- Это за мою спальню.

Шлеп.

- Это за то, что ты посмел сказать "успокойся".

Шлеп.

Казель закрывался руками, пятился, моргал и выглядел так, будто сама судьба в лице разъяренной законной супруги внезапно решила объяснить ему значение слова "последствия". Удивительно, как быстро с мужчины слетает аристократическая невозмутимость, если лупить его по щекам чужими локонами.

- Мирта, прекрати сейчас же! - рявкнул он.

- Еще чего.

Шлеп.

Парик оказался неожиданно удобным орудием возмездия. Легкий, звонкий, унизительный. В нем было что-то особенно правильное. Не меч, не кочерга, не подсвечник. Нет. Именно парик. Чужой. Каштановый. Душистый. Идеальное оружие для мужчины, решившего, будто измена это вопрос личного счастья, а не приглашение к семейному мордобою.

Мими наконец выпуталась из одеяла. Зря. Потому что стоило ей вскочить на ноги и попытаться с достоинством, которого у нее отродясь не было, броситься к Казелю на помощь, как достоинство немедленно закончилось. Одеяло сползло. Под ним обнаружилась вся ее нежная, розовая, тщательно ухоженная натура, совершенно не предназначенная для утренней пробежки в условиях боевых действий.

Она ахнула. Я прищурилась.

- А ты куда, конфетка?

Мими пискнула и рванула к двери. Я метнулась следом. Парик свистнул в воздухе и с сочным шлепком опустился ей на голую задницу.

Господи, какое это было чувство. Если на свете есть справедливость, она должна звучать именно так.

- Ай!

- Это за мой бокал!

Шлеп.

- Это за мои простыни!

Шлеп.

- А это за твое "мы любим друг друга"!

Мими с визгом понеслась по комнате, прикрываясь руками, локтями и остатками самоуважения. Вид у нее был такой, словно розовый пудинг внезапно ожил и в панике пытается спастись от женщины, что слезла с долгой диеты. Она металась между креслом, ширмой и туалетным столиком, а я, вдохновленная, решительная и к тому моменту уже прекрасно понимающая,