Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

противниках и об исповедуемой ими религии. То тут, то там учёные в Европе, по большей части христианские священники, пытались изучить ислам и вооружиться для опровержения его учений. Важной вехой стало завершение в июле 1143 года латинского перевода Корана, выполненного английским учёным Робертом Кеттонским под покровительством знаменитого аббата Клюни Петра Достопочтенного.

Но изучение арабского языка в европейском христианском мире не ограничивалось полемическими целями, которые к тому же начинали терять свою актуальность. Существовал иной, в долгосрочной перспективе более веский мотив. Цивилизация арабо-исламского мира в Средние века во всех отношениях стояла на более высокой ступени, чем цивилизация христианской Европы. В математике, медицине и в целом в науках знание арабского языка открывало доступ к самым передовым знаниям того времени, а именно к переводам древних оригиналов, утраченных и забытых в Европе, а также к новому материалу, полученному в результате исследований и опытов учёных исламского мира.

К концу Средневековья оба мотива утратили силу. Европейские учёные догнали и начали превосходить своих коллег в исламском мире, и, по крайней мере в Западной Европе, христианский мир больше не ощущал угрозы ни от тяжести мусульманского оружия, ни от соблазна мусульманского учения. Однако изучение арабского языка и заключённой в нём культуры не уменьшилось. Напротив, оно возросло, но на сей раз с новой мотивацией — интеллектуальным любопытством эпохи Возрождения и, питавшей его, филологической учёностью быстро развивавшейся гуманистической традиции. Центры изучения арабского языка и смежных дисциплин возникли в большинстве западных стран и в течение XVI — начала XVII века вошли в университетскую программу.

Современный наблюдатель может удивиться, почему столько внимания уделялось арабскому языку и так мало — турецкому, бывшему в то время языком управления и торговли на Ближнем Востоке и даже до некоторой степени в Северной Африке. Так, письма правителей Алжира и Туниса, сохранившиеся в западных архивах, написаны по большей части по-турецки — на языке правителей, а не по-арабски — на языке их подданных.

Ответ ясен. В европейских университетах не было кафедр турецкого языка по той же причине, по какой не было кафедр английского, французского или немецкого. Современные языки не считались подходящим предметом для научного преподавания и исследования. Арабский же, напротив, был языком классическим и священным, достойным занять место рядом с латынью, греческим и библейским ивритом.

У христианской Европы были веские причины интересоваться языками и культурой Ближнего Востока. Помимо очевидной притягательности более древней и богатой цивилизации и ещё более очевидной угрозы со стороны могущественного и наступающего врага, существовал зов религии. Для христианина, даже на дальнем севере, самое сердце его религии находилось на Святой Земле, с VII века пребывавшей под властью мусульман. Его Библия и вера, которую она в себе заключала, пришли к нему с Ближнего Востока, во многом будучи написанными на ближневосточных языках и повествуя о событиях в ближневосточных землях. Его святые места паломничества — Иерусалим, Вифлеем, Назарет — все находились под властью мусульман, и, за исключением краткого перерыва Крестовых походов, он мог посещать их как паломник лишь с дозволения мусульман.

У мусульманина не было сопоставимой озабоченности христианской Европой. Его религия родилась в Аравии; его пророк был арабом; его священные писания были на арабском языке; а его места паломничества, Мекка и Медина, благополучно находились в мусульманских землях. Да и мало что ещё могло привлечь мусульман в Европе. Её основным экспортным товаром в исламский мир были её собственные жители в качестве рабов; в сущности, вплоть до начала современной эпохи в Европе мало что могло пробудить их интерес или любопытство. Правда, они весьма интересовались определенными частями наследия Древней Греции, но их забота ограничивалась тем, что было полезно: медициной, химией, математикой, географией, астрономией, а также философией, в те времена ещё причислявшейся к полезным наукам. Средневековые мусульмане перевели — или, точнее, обеспечили переводы — значительной части философской и научной литературы греческой античности; они, однако, не проявляли никакого интереса к греческим поэтам, драматургам или историкам.

Не находили они ничего ценного в интеллектуальном плане и в Европе их собственного времени. За столетия арабского присутствия в Испании и Сицилии, татарского присутствия в России и, несколько позже, турецкого присутствия на Балканах практически нет и следа какого-либо интереса ни к классическим языкам Европы, ни к местным наречиям. Когда переводчики требовались для практических нужд, мусульманские правители всегда могли найти их среди своих христианских или иудейских подданных, либо среди обращённых из этих религий. Можно выразить это так: они сознавали свою принадлежность к самой передовой и просвещенной цивилизации в мире и то, что являются счастливыми обладателями самого богатого и развитого из языков. Всё, что стоило читать или знать, было доступно на их языке или могло стать доступным благодаря иммигрантам или чужеземцам. Такое отношение многим из нас сегодня легко узнать.

К началу XIX века мусульмане, сначала в Турции, а затем и в других местах, начали осознавать изменившийся баланс — не только сил, но и знаний — между христианским миром и исламом и впервые сочли, что изучение европейских языков стоит затраченных усилий. Османский историк Асим, писавший около 1808 года, замечает: «Некоторые сластолюбцы, лишённые одеяния верности, время от времени учились у них политике; иные, желая изучить их язык, брали учителей-французов, перенимали их наречие и кичились … своей несуразной речью»[2]. Лишь во второй половине XIX века мы обнаруживаем какие-либо попытки на каком-либо из языков Ближнего Востока создать грамматики или словари, которые позволили бы носителям этих языков выучить западный язык. И когда это произошло, случилось оно во многом благодаря инициативе тех двух ненавистных пришельцев — империалиста и миссионера. Это, несомненно, поразительный контраст, и он побудил многих задаться вопросом: почему же мусульмане были столь незаинтересованы?

Я бы предположил, что это неправильный вопрос. Нормальными были мусульмане, а не европейцы. Отсутствие интереса к другим культурам есть нормальное состояние человечества. Проявлять такого рода интерес к чуждым культурам, с которыми у него нет видимой или установленной связи, было особенностью европейца — и, можно даже сказать точнее, западноевропейца в определённый период его истории. Такого рода интеллектуальное любопытство вызывало недоумение, а порой и подозрение, особенно у тех, кто его не разделяет.

На протяжении большей части Средних веков государственные мужи и учёные в великих городах исламского мира смотрели на Европу как на внешнюю тьму варварства и неверия, не предлагавшую ничего интересного и мало что ценного. Время от времени мусульманские дипломаты, торговцы или пленники посещали эти народы и, по возвращении, предлагали своим, по большей части незаинтересованным, соотечественникам