Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

автор книги «Смерть в раю. Трагедия Стефана Цвейга», сформулирует жестко и точно: в своей «Бразилии» Цвейг «создавал рай в аду „Нового государства“»[5]. Контраст, который многое объясняет – и в этом тексте, и в судьбе писателя.

Цвейг завершает «Бразилию» в январе 1941 года – уже в Нью-Йорке. И в самый разгар Второй мировой войны она выходит на шести языках: в августе-сентябре 1941-го были опубликованы бразильское и американское издания, а в конце того же года – немецкое, шведское и португальское. В начале 1942 года вышли французское и испанское издания. Так родилась книга, которая, пожалуй, сделала для формирования образа Бразилии в мире больше, чем многие фундаментальные исследования и исторические труды. Конечно же, это субъективное повествование о той стране, в которой австрийский писатель увидел альтернативу Европе, погруженной в страшную человеконенавистническую бойню. Но до сих пор, спустя более чем восемьдесят лет после публикации книги, голос Цвейга – ясный, увлекающий – продолжает задавать тон разговорам о Бразилии у тех, кто приезжает сюда из Старого Света, и, признаюсь, звучит в той же тональности, что и мои личные впечатления об этой стране.

«И вот раздается шорох шасси: ты наконец на земле – на самой прекрасной земле мира». Писатель начинает свое бразильское путешествие с Рио-де-Жанейро – и лучшего начала не придумать. И Цвейг – не первый и не последний, кого этот город сразу же ошеломляет и влюбляет в себя: «И вот мы прибыли в Рио – одно из самых мощных впечатлений, выпавших на мою долю. Я был очарован и вместе с тем потрясен». Цвейг снова и снова будет возвращаться к мысли о невозможности описать увиденное: «Слова тут бессильны, фотографии тоже – так многолик, необозрим и неисчерпаем здешний ландшафт». И еще: «Тот, кто хоть однажды видел Рио, не станет со мной спорить: краше города нет на Земле, и нет города непостижимее и необъятнее. Познать его в полной мере невозможно». Остается лишь признать: «Этот город чарует всегда. Чем дольше его знаешь, тем больше любишь».

Божественно красивый пейзаж Рио как метафора первозданной – райской – гармонии мира становится лейтмотивом книги, ее камертоном: она задает интонацию всему, что автор увидит в стране, – союзу моря и гор, города и тропиков, щедрой красоте тропической природы. И не случайно, что «гармония» – это одно из ключевых слов в описании Бразилии. Цвейг видит продолжение гармонии райской природы и в самой жизни, когда «ничто не сочетается – и всё же находится в какой-то непостижимой гармонии», и «в несравненном искусстве [бразильцев] гармонично разрешать любые противоречия».

Конечно же, Цвейг смотрит на Бразилию глазами европейца в изгнании, человека, которого в первую очередь привлекает новое, непохожее на всё то, что он знал раньше и в чем горько разочаровался. Бразилия у него – это «совершенно новый тип цивилизации», лаборатория синтеза, где, как в огромном тигле, происходит не разделение, а смешение различных рас и культур. Писатель не раз возвращается к размышлениям о том, что «якобы пагубный принцип смешения, этот кошмар, „прегрешение против крови“, которым одержимы наши расовые теоретики, здесь вполне осознанно положен в основу национальной культуры». Для того, чьи книги сжигали и кого лишили дома, «смешение» – не метафора, а этика будущего, в котором различие становится ресурсом, источником общей энергии и нового единения. Поэтому Цвейг особенно ценит то, что в Бразилии три человеческие расы, «отличающиеся даже цветом кожи, живут в полном согласии и, несмотря на различное происхождение, состязаются лишь в стремлении все различия преодолеть, чтобы как можно скорее и бесповоротнее стать бразильцами – новой, единой нацией».

Бразилия в книге Цвейга звучит подобно симфоническому оркестру, в котором голоса различных инструментов складываются в музыку совместной жизни. Спустя три десятилетия, в 1974 году, один из ведущих создателей латиноамериканского «магического реализма» Алехо Карпентьер в повести «Концерт барокко» предложит похожую метафору: барочный концерт как идеал и модель человеческого единения, создающего новую гармонию через сотворчество и синтез культурных традиций различных народов.

Позволю себе добавить: процесс смешения рас и этносов в Бразилии продолжается и по сей день. Недаром страну называют одной из самых генетически разнообразных: на уже сложившееся португальско-афро-индейское основание слой за слоем ложатся волны японской и итальянской (самые многочисленные «исходы» из Японии и Италии были именно в Бразилию), арабской и еврейской, а в последнее время китайской и корейской иммиграции. Имена, языки, акценты и кухни переплетаются, и из этого переплетения вырастает новая общность, представители которой называют себя бразильцами. Примечательно и другое: предметом гордости здесь становится не «чистота происхождения», а именно сплав – привычка жить вместе, признавать разные корни и превращать их в ресурс для будущего. В этом, пожалуй, и заключается самая убедительная версия «страны будущего». Эта страна, как казалось Цвейгу, может быть идеальной моделью сосуществования различных рас и свободного смешения потомков португальских, африканских, немецких, итальянских, сирийских и японских иммигрантов, поскольку «превращение в бразильца – это не просто адаптация к климату, природе, духовным и пространственным условиям страны, а прежде всего трансфузия крови. Большая часть населения Бразилии – за исключением позднейших переселенцев – представляет собой продукт смешения, существующий во всех мыслимых и немыслимых разновидностях». И конечно же, Цвейг не забывает упомянуть, какую большую роль в историческом развитии Бразилии сыграли евреи, как некрещеные, так и те, кто, спасаясь от инквизиции, был вынужден принять крещение. Именно они стали родоначальниками самых старинных семейств северо-восточных бразильских штатов Баия и Пернамбуку и первыми организаторами местной торговли.

Другая особенность Бразилии, которая вызывает понятное восхищение Цвейга (как, впрочем, и наше тоже), – это отсутствие войн (единственный международный конфликт, когда Парагвай напал на Бразилию, закончился в 1870 году). Цвейг, убежденный и радикальный пацифист, счастлив, что нашел в Бразилии страну, глубоко приверженную делу мира. Ему представляется особенно ценным, что «это страна, которая ненавидит войну и, более того, почти ее не знает. Уже более столетия, за исключением конфликта с Парагваем, спровоцированного без повода и причины рехнувшимся диктатором, Бразилия преодолевает все разногласия с соседями путем мирных договоренностей и обращения в международные суды». Самодостаточность и совпадение языковой и территориальной границ сводят на нет соблазн экспансии: нечего захватывать, нечего делить, поэтому внешняя политика лишена имперских замашек. В этом спокойствии заключена своя этика: стремление к согласию и солидарности как настрой по умолчанию, даже в непредсказуемые времена. Есть и историческая удача, о которой Цвейг говорит почти с улыбкой: беды метрополии не раз оборачивались удачей для колонии. Пока Португалия переживала собственные кризисы, Бразилия сумела получить независимость