Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

еще не размыты, пока память еще хранит запах войны. Клянусь, что каждый раз, когда я начинаю писать, перед глазами встают лица. Не те, что на фотографиях, а те, что запечатлелись в памяти намертво: под солнцем, в пыли, в грязи окопов, в свете ночного неба, опаленного вспышками. И сердце сжимается от боли, от гордости, от невысказанных слов.

Эта книга не просто набор историй. Это моя попытка вернуть людям имена. Вернуть смысл тем дням, которые легко превратить в сухую статистику. Это художественное приношение и поклон всем, кто по зову сердца, а не по приказу принял решение шагнуть «за ленточку» и стать добровольцем.

Я посвящаю эту книгу моей семье.

Моим маме и отцу. Ваши советы, ваша вера и ваша строгость воспитали во мне человека, который однажды не смог отвести глаза. Вы научили меня простому: если видишь несправедливость и можешь сделать шаг – сделай. Даже если страшно.

Моей жене и детям. Вы – мой дом, мой воздух, моя причина возвращаться. Ваша любовь была моим щитом. И я уверен: ваша молитва и ваша вера уберегли меня в те минуты, когда разум уже ничего не решал.

Моему дедушке. Ты стал моим незримым ангелом-хранителем. Там, где здравый смысл говорил, что шанса нет, я все равно оставался жив и каждый раз думал о тебе.

И, конечно, моим боевым товарищам. Тем, кто за короткое время стал ближе родных. С кем делил воду и хлеб, смех и тишину. С кем рядом понимаешь: братство – не красивые слова, а готовность закрыть собой, не спросив «зачем».

Эта книга – о вас. О каждом из нас. О том, что связывает крепче любых уз в час испытаний, и о том, почему мы не имеем права забывать. В этой книге я не «рассказываю про войну», уверен, что будет еще много сильных произведений и фильмов о тех судьбоносных событиях. Я лишь хочу показать, как война меняет человека, казалось бы, уже укоренившиеся прожитым временем порядки и стереотипы. Это и есть, на мой взгляд, самое главное – стержень книги.

Пролог

Я видел это сам. Видел своими глазами, как мир растворяется в грохоте, как жизнь становится тоньше нити, и как в этой бездне рождается нечто истинное – то, чему в мирной жизни редко дают место: простая честность перед собой.

Мои руки дрожат не от холода – от памяти. Каждое слово, что я пишу, пропитано не пафосом, а правдой: запахом пороха, горелого металла и тем особым страхом, который не «пугает», а дисциплинирует. На войне страх – не слабость. Слабость – это ложь себе.

На мой взгляд, каждый, кто не по указанию сверху, а по велению души отправился на фронт, имеет право называться героем. Эти люди не искали славы и не мечтали о парадах. Они шли, потому что не могли иначе. Они уходили не за «приключением», а за тем, чтобы потом не опускать глаза перед зеркалом.

Но я видел и другую сторону. Ту, что начинается после войны – в тылу, среди кабинетов и печатей. Когда бойцам, прошедшим ад, приходится сталкиваться с бездушной бюрократией и доказывать участие в СВО тем, кто войну видел только в отчетах. Это особенно жутко, когда родственники погибших обивают пороги, доказывая, что их сын или муж погиб не «где-то там», а защищая Родину. И ты понимаешь: несправедливость может добивать так же, как осколок. Только медленнее.

Эта книга – о тех, с кем мне посчастливилось пройти этот путь. Путь тяжелый. Но по-христиански правильный – путь очищения огнем. Там каждое чувство обостряется до предела. Там слова «друг» и «брат» становятся не формой речи, а мерой ответственности.

Там ты рад каждому прожитому дню, потому что завтрашнего дня может не наступить. Там ужас, который переполняет тебя, тот самый ужас, который не покажут ни в одном фильме. А после контракта начинается другая война – внутренняя: лица погибших приходят ночами, резкие звуки бьют по нервам, а мирная жизнь кажется странной, будто чужой одеждой.

И все же – как ни страшно это признать – если бы мне дали шанс все изменить, я бы не поступил иначе, потому что это был мой осознанный выбор – стать добровольцем. И это навсегда останется со мной. Это и есть цена настоящего мужского решения.

Уже давно не слышу пули в своем строю.

Я дембельнулся, семья и море – я как в раю.

Смотрю в окошко, я весь в гражданке, сижу, курю.

Фонарь и ночь, деревьев башни – спокойно сплю.

Но очень часто я просыпаюсь, как наяву,

И вижу лица Сережки, Пашки, я их молю.

И снова в форме, звук миномета и «Града» свист.

Опять разрывы, опять в окопе и грязи брызг.

Память

Было около десяти вечера. За окнами моего дома, в тихом уголке Крыма, фонари пробивали бархатную тьму южной ночи. Я сидел на балконе, по привычке прижимая к ладони почти догоревшую сигарету. Дым тонкой струйкой уходил вверх и растворялся в прохладном воздухе.

Балкон был оплотом уюта: мягкий плед, подаренный Оленькой, пах домом, старая кружка с чаем отражала тусклый свет, деревья во дворе стояли, как часовые, только без войны. Иногда проезжала машина – фары скользили по асфальту и исчезали. И в этой тишине было все, что обычно не замечаешь, пока не потеряешь.

Оля укладывала спать наших мальчишек. Я слышал ее усталый, любящий голос: «Вам завтра в школу, не выспитесь».

– Мам, ну 15 минут! – просил Макар.

– Да, 15 минут! – вторил Егорка.

– Дети, уже было 15 минут. Спите, или вы хотите, чтобы отец сказал? – шутливо, но твердо говорила Оля, зная, что мое имя для них – последний аргумент. И, словно по команде, детский гомон стихал, наступала тишина, прерываемая лишь равномерным дыханием уснувших ангелов.

Я смотрел на темный двор, и в голове роились мысли. Сейчас, конечно, я уже не пригибался так резко, заходя на балкон, исчез страх включить свет, чтобы, не дай Бог, не выдать свою позицию вражескому снайперу. Но это были лишь отголоски… отголоски того, что глубоко въелось в подкорку, не стиралось, не отпускало. Я понимал, что никакого снайпера здесь нет, здесь, мирная жизнь, где не слышно «выходов» и «прилетов», где не ждешь, как дикий зверь, атаки из кустов вражеской ДРГ. Здесь идет совершенно другая, размеренная жизнь. Со своими, порой выдуманными, проблемами, со своим спокойным ритмом.