Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

Дети спят в своих кроватях, а утром идут в школу. Здесь все по-другому, и я другой. Примет ли меня, изменившегося, этот мир? А готов ли я принимать его таким, какой он есть? Эта гражданская жизнь, сладкая и непривычная, казалась порой такой зыбкой…

Рыжий взрослый боксер по кличке Ричик, мой верный друг, словно почувствовав мои мысли, лизнул меня в руку. Его мягкий шершавый язык принес мгновенное утешение. Он прижался боком, выжидающе глядя на меня большими умными глазами, прося ласки. «Ах ты ж старый бандит, – ласково проговорил я, поглаживая его по голове. – Ты меня всегда понимаешь без слов». Я привез пса с войны. Такого же грязного и напряженного, как и я, его новый хозяин. Но он быстро адаптировался дома, а дети тут же полюбили его, на что пес отвечал им взаимностью. На войне любая живность ищет тебя. Она словно просит у тебя укрытия и помощи, а взамен готова служить верой и правдой. Коты, истинные хозяева разрушенных домов, ловят мышей за провиант. А собаки… собаки не просто сторожа. Они настоящие сирены, начинающие выть перед прилетом, спасая тебя, заставляя вовремя укрыться. Хозяева в спешке покидают свои дома, оказавшиеся на линии фронта, и часто выпускают или оставляют своих четвероногих друзей. И вот теперь эти брошенные животные ищут себе более верных и преданных хозяев. Ричик был одним из них.

Теперь я очень часто об этом думаю. Мыслями я возвращаюсь к своим пацанам в блиндаж. Это странно: на войне ты постоянно думаешь о доме, но, вернувшись домой, постоянно думаешь о фронте. Даже нет, не о фронте, о нем ты хочешь забыть. Ты в мыслях со своими ребятами. Как теперь они там без меня? А может, бросить все, собрать вещмешок – и к ним? Эта мысль, подобно назойливой мухе, нет-нет да и возвращалась.

И тут зазвонил телефон. Мелодия ударила резко, будто чужой голос в тишине. На экране высветилось: «Прапор». Я не сразу нажал «принять», потому что в десять вечера с линии боевого соприкосновения просто так не звонят.

«Да, Прапор», – сказал я хрипло. «Привет, братан», – ответил он и сделал паузу, от которой внутри все оборвалось. «Кот… 200. Сможешь помочь матери с похоронами?»

Вот так гражданская жизнь заканчивается в одну секунду. Не взрывом и не выстрелом – словом.

Ком в горле. «Кот»… Добродушный, улыбчивый пацан, единственный сын в семье, безотцовщина, который строил планы на свадьбу после войны, мечтал о детях, а теперь – 200. «200» – это слово – приговор, лишенный всех человеческих чувств, просто цифра в статистике.

«Да, – сглотнув, выдавил я из себя. – Кидай телефон его мамы, я займусь». Еще одна пауза, полная невыносимой горечи. «Она в курсе уже?» – спросил я, хотя уже знал ответ. Прапор ответил: «Да, я сегодня ей звонил. Моя дочка в истерике. Они же, ты знаешь, с Котом собирались пожениться после войны…» Я сжал кулаки. Сколько таких историй? Сколько несыгранных свадеб, ненаписанных писем, несказанных слов? «Да, брат, помогу, – сказал я. – Когда должны привезти тело?» «Тело». Еще совсем недавно это был живой, горячий пацан, со своими надеждами, мечтами, любовью. А теперь… тело. Прапор: «Мы договорились, через пару дней. Я буду лично сопровождать». Мы сухо попрощались. Слова были пустыми, бессмысленными.

Я положил трубку. Балкон остался тем же. Но уют исчез. Он будто стал декорацией, за которой стоит другое, настоящее: потери. Темнота сгустилась, фонарь казался не спасительным маяком, а равнодушным глазом, наблюдающим за неизбежным. Я снова в мыслях вернулся в свой окоп. Вернулся туда, где нет мира, где нет надежды, где только грохот и смерть. Вернулся к пацанам, которые еще не знают, что одного из них больше нет. Именно в ту ночь я ясно понял главное: я не имею права сделать вид, что меня это не касается, потому что, если я сделаю вид – это останется только чужой бедой. А потом станет моей.

Белка

Моя СВО началась намного раньше привычной даты.

24 февраля 2022 года. Оно началось с первых поджогов на Майдане в Киеве, когда оголтелая толпа с дикими криками «Москаляку на гиляку», упоенная своей безнаказанностью, громила старинные здания администрации. Запах гари и безысходности пропитал тогда не только воздух, но и, казалось, саму душу. Это было начало конца, предчувствие катастрофы, которая медленно, но неотвратимо надвигалась на наш русский мир.

С первых выстрелов по «беркутам», которые с честью, до последнего исполняли свой долг, стоя на страже порядка, на страже страны, которую, как оказалось, рвали на части с остервенением. Расстрел автобусов с крымчанами под Корсунь-Шевченковским – картины оттуда до сих пор жгут мою память. Жаждущие крови женщины и мужчины, с остервенением кричавшие, как надо убивать эту «крымскую русьню». Звериные оскалы, которые невозможно забыть.

Моя СВО началась с тревожного ожидания «поезда дружбы» на вокзале в Симферополе, в котором должны были приехать «бравые хлопчики» с Западной Украины, с дубинами в руках, чтобы «научить нас любить Украину». Это было похоже на дурной сон, на абсурд, который вдруг стал реальностью. Но потом… потом моя СВО началась с первых русских флагов, гордо поднятых над зданиями Госсовета и Совета министров. С радостных встреч «зеленых человечков» – российской армии, которых люди встречали как освободителей, как защитников от той бездны, что уже разверзлась на Украине. Я видел слезы счастья на лицах стариков, я видел облегчение в глазах матерей, обнимавших своих детей.

Моя СВО продолжилась с авиаудара со стороны Украины по Луганской администрации. С фотографии Горловской Мадонны – убитой 23-летней жительницы Горловки Кристины Жук и ее десятимесячной дочери, которые стали живой, кровоточащей раной и символом всех погибших мирных жителей Донбасса. Они пали жертвами политики террора украинской власти, и я видел, как эта трагедия эхом отозвалась в сердцах многих неравнодушных людей.

Моя СВО началась с первых добровольцев, потянувшихся со всех уголков бывшего Советского Союза на защиту Донецка и Луганска. С «Аллеи ангелов» – этого скорбного памятника в Донецке всем погибшим детям в результате объявленной Украиной антитеррористической операции, а по факту – геноцида своего же народа. С сожжения людей в Доме Профсоюзов в Одессе – картинки оттуда до сих пор вызывают холодный ужас.

Моя СВО началась со знакомства с первым главой ДНР Александром Захарченко. С улыбок, что таили в себе столько боли и решимости. С лиц «Гиви», «Мотороллы» – со всех тех пацанов, которые, не раздумывая, встали на защиту русского мира против регулярной террористической армии Украины.

Мои поездки на Донбасс… Знакомства с простыми ребятами, которые вчера еще занимались мирной работой, – учителями, шахтерами, таксистами, а сегодня