Роден - Дэвид Вейс

всем, наморщив лоб от напряжения. Прочертил карандашом толстую линию, совсем как Папин рот. Губы сердито поджаты, брови насуплены, точно как в жизни. Но, может, лучше его не рисовать? Огюст сделал линию рта пошире, но все равно было ясно, что это Папа. Он облачил Папу в мятые брюки, жеваный мундир, подпоясал широким ремнем. Тут ему стало стыдно — Папа рассердится.

Но тетя Тереза сказала:

— Хорошо получилось. В следующий раз я постараюсь принести тебе краски.

Огюст молчал. Папа очень рассердится.

На следующей неделе, когда Мама купила капусту и картофель, он стащил бумагу из-под овощей и снова стал рисовать. Рыба была завернута в несколько газетных листов, и он срисовал с них картинки. Но больше всего он обрадовался, когда Мама купила масло, сыр и яйца. Мало того, что это были лакомства для воскресенья и пикника, они, кроме того, были завернуты в белую бумагу, а на белом так чудесно рисовать — все получалось так отчетливо, даже его слабые глаза видели каждую черточку.

Он рисовал всех подряд: всегда возбужденного и красного Папу, терпеливую и тихую Маму, веселую и улыбающуюся тетю Терезу, милую и добрую сестренку Мари, хорошенькую, с идеально правильными чертами лица сводную сестру Клотильду. Он не мог остановиться. Если бы и в школе было бы так же интересно! Он рисовал только тогда, когда оставался один, — опасался, что Папе это не понравится.

Он слышал, как ворчала Мама:

— Огюст, куда девалась бумага? Ты не выбрасывал? Нечем разжечь плиту.

Огюст молча помотал головой, боясь, что у него слипнутся губы, если он солжет.

Несколько дней подряд Огюст брал только небольшие куски оберточной бумаги и рисовал на обеих сторонах, но рисование так захватило его, что он не мог думать ни о чем другом. Тогда Мама стала прятать бумагу. За дрова и уголь приходилось платить, а бумага ничего не стоила, в нее бесплатно завертывали еду. Огюст боялся рисовать на полу, так, пожалуй, попадешься.

Сегодня кухня была печальной и пустой, и он уселся в мамину качалку и принялся раскачиваться изо всех сил, как это делала Мама. Но вот спустились таинственные сумерки, которые он так любил, и мальчик застыл в неподвижности. Изменчивая игра света на небе была чудом, но не хуже были и контрасты тени и света в кухне, где постепенно становилось все темней и темней. Все вокруг менялось, и этот процесс заворожил его. Он снова принялся раскачиваться, но вдруг остановился, вспомнив слова Мамы:

— Папа, почему мальчик любит сидеть в темноте?

Мама странная. Разве она сама не знает, почему? Не чувствует, какие удивительные перемены совершаются вокруг в сумерках?

Мама с силой стукнула корзинкой в дверь, и Огюст вздрогнул от неожиданности.

— Дорогой мой, почему ты сидишь в темноте? — спросила Мама.

Он улыбнулся — разве объяснишь…

Мама быстро зажгла керосиновую лампу. Огюст прикрыл было глаза рукой, но тут увидел, что Мама соскребывает сыр с совсем белой оберточной бумаги. Она занялась другими покупками — капустой, картофелем, репой, перцем — и не заметила, как бумага соскользнула со стола. Бумага лежала на полу, и Огюст не мог удержаться от соблазна. Когда Мама повернулась спиной и занялась стряпней, он схватил блюдечко, чашку с цветочками и улегся на полу, прямо на бумаге.

В одной руке он держал карандаш, другой крепко прижал блюдечко к бумаге и обвел его контур. Затем то же самое проделал с чашкой. Он положил на бумагу левую руку, широко раздвинул пальцы и обвел их. На мгновение он задумался: вести карандаш до локтя или ограничиться кистью? Необходимо было принять решение, и он принял его — остановил карандаш у запястья. Он рассматривал линии, пересекающие ладонь, и переносил их на бумагу. Снова хлопнула дверь, и на пороге появился Папа.

— Огюст, встань с полу! — Папа поднял бумагу, смял ее и швырнул к плите.

— Сейчас, Папа. — Он не мог оторвать глаз от бумаги, которая не попала в огонь и упала у плиты.

— Зачем тебе чашка и блюдце? Что за игры? Ты что, девчонка?

Огюст хотел было объяснить ему все, но не мог. Он смотрел на карандаш в руке и улыбался. Папа снял темно-синий мундир, стащил тяжелые ботинки и устало вздохнул.

Огюст схватил ботинок, расправил смятую бумагу, поставил ботинок на бумагу и, склонившись, принялся обводить ботинок. Папа, усталый, голодный, приступил к еде, не обращая на Огюста внимания. Мальчик снова расположился на полу и когда приметил, что одна из ножек стола не совсем касается пола, просунул под нее бумагу и обвел.

Это обеспокоило Папу. Тарелка с картофельным супом накренилась. Папа чуть не пронес ложку мимо рта и немного обрызгал супом бакенбарды. Недовольный, он уставился на сына, но тот все рисовал и рисовал. Огюст смотрел на картофель в папиной тарелке и срисовывал его. Папа отодвинул тарелку в сторону и прикрыл сверху второй тарелкой поменьше, чтобы Огюст не мог больше рисовать, но Огюст уже рисовал маленькую тарелку, которая скрыла картофель.

Папа повысил голос:

— Дай-ка бумагу. — В рыжей шевелюре Папы уже замелькали седые пряди, а на лице появилось много новых морщин.

Огюст еще ни разу открыто не перечил Папе, но тут он решительно замотал головой.

— Мать, дай-ка ремень!

Огюст заколебался. Кулак, сжимавший бумагу, раскрылся.

— Брось в печку.

Папа держал наготове ремень, толстый, тяжелый. Мама помрачнела, но с Папой не поспоришь.

— Господи, тебе сто раз надо повторять?

Выбора не было. Папа потянулся к бумаге, и Огюст сдался. Сам не свой от страха, он сунул бумагу в огонь.

— И карандаш тоже. Быстро!

— Пожалуйста, папочка!

— Без разговоров! — Господи, дьявол, что ли, вселился в его сына?

Мальчик так крепко сжимал карандаши, что оставил на них отпечатки пальцев, но и карандаши тоже полетели в огонь.

— Огюст, ложись спать!

— Без ужина? — забеспокоилась Мама. Она подбежала к Папе и стала молить: — Жан, он может заболеть.

— Подожди, в следующий раз мы найдем карандаши в супе. Укладывай его спать. И не смей кормить у меня за спиной.

Мама крикнула:

— Он и так худой! Придется заказать для него еще одну мессу.

— Нет! — отрезал Папа не своим голосом. Он повернулся к бледному, испуганному мальчику. — Теперь ты больше не будешь переводить бумагу. — Папа, который никак не мог понять тяги Огюста к рисованию — просто непостижимо, ведь его собственная плоть и кровь, — решил употребить власть, чтобы скрыть свою растерянность: — Если я где-нибудь вновь увижу твои рисунки, я из тебя душу выбью. Надо тебе поскорее в школу, не то