Синдром отмены - Виктория Сталь

— Марта передала, — сказал Кирьян. — Та горничная, что ушла с ней в дом Романовых. Наш единственный канал.

Герман смотрел на фотографии. Его рука лежала на краю стола. Пальцы медленно сжимались, косточки белели, ногти царапали клеёнку. Дыхание стало глубже. Тяжелее.

Мика перестал жевать.

Кирьян заметил это краем глаза. Заметил, как замерла вилка в пальцах Мики. Как тот медленно опустил её на тарелку. Как поправил очки, нервный жест, выдающий тревогу.

— Что он с ней делает? — голос Германа прозвучал хрипло, глухо. Без модулятора слова получались нечёткими, смазанными. Челюсть болела. Губы не слушались.

Кирьян медлил. Достал ещё одну сигарету, хотя первая ещё тлела в кружке. Закурил. Выпустил дым.

— Побои. Унижения. Изнасилования. Три месяца. Каждый день. Каждую ночь. — Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Она держится. Но с каждым днём её всё меньше. Марта пишет: она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна.

Тишина.

Она была тяжёлой. Как бетонная плита, которую положили на плечи каждому, кто сидел за этим столом. Даже Мика, вечно болтающий, вечно ёрничающий Мика, не проронил ни звука.

Герман не произнёс ни слова. Но слова были и не нужны.

Мика смотрел на него, и его лицо менялось. Исчезла улыбка. Исчезла расслабленность. Он поправил очки, на этот раз медленно, почти благоговейно, и отодвинулся чуть дальше. Не от страха. От уважения. Так отступают перед чем-то, что больше человеческого понимания.

Кирьян отвёл взгляд.

Потому что в глазах Германа сейчас не было человека. Там был зверь. Тот самый, которого намордник сдерживал годами. Тот, кого Кирьян видел только раз, в яме, когда Германа травили собаками, а он всё равно поднялся и пошёл вперёд.

— Я убью его, — сказал Герман.

Голос был тихим. Хриплым. Таким тихим, что Мика подался вперёд, чтобы расслышать.

— Медленно. Я вспомню всё, чему меня учили. Всё. До последнего приёма.

Слова давались ему с трудом. Челюсть ныла. Губы двигались неправильно. Но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, и круги расходились, расходились, расходились.

Кирьян кивнул. Медленно. Тяжело.

— Я на это и рассчитываю.

Он затушил сигарету и поднялся из-за стола.

— Ешь. Тебе понадобятся силы.

Герман опустил взгляд. Яичница остыла. Желток затвердел. Хлеб потемнел, пропитавшись маслом.

Он взял вилку. Неумело, пальцы, привыкшие к оружию, плохо слушались. Поднёс кусок ко рту. Прожевал. Больно. Челюсть отзывалась тупой болью на каждое движение. Но он ел.

Потому что завтра начинался путь. И на этом пути ему нужны были силы.

За окнами дождь хлестал по стёклам. Вода затекала в щели. Где-то далеко, на другом конце города, в особняке с белыми колоннами, Эля сидела у окна и смотрела в темноту.

Она ещё не знала, что цербер вернулся.

Но он вернулся.

Глава 1. Решето

Еда не помогла. Яичница лежала в желудке тёплым, но бесполезным грузом. Тело, отвыкшее от нормальной пищи, не знало, что с ней делать. Желудок скручивало спазмами, к горлу подкатывала тошнота. Но Герман молчал. Терпел. Ему было не привыкать.

— Мика, — Кирьян затушил сигарету и поднялся из-за стола. — Готовь инструменты.

Мика, убиравший посуду, замер.

— Сейчас? Может, дадим ему хотя бы час? Он только поел.

— Он три месяца жрал дерьмо и дрался с собаками. Думаешь, его стошнит от обработки ран?

Мика вздохнул и полез в шкафчик за медицинским ящиком, пластиковым, потёртым, с красным крестом на крышке. Внутри звякнули склянки, металлические инструменты, что-то стеклянное. Он разложил всё на чистом полотенце: флакон с антисептиком, упаковку стерильных салфеток, пинцет, иглодержатель, шёлковые нити.

Кирьян подошёл к Герману.

— Снимай.

Герман стянул через голову рваную футболку. Ткань прилипла к ранам, заскорузлая от засохшей крови и гноя. Он дёрнул, и вместе с футболкой отошла корка с одного из порезов. Выступила свежая кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы.

Герман даже не поморщился.

Мика, подошедший с ящиком, остановился. Посмотрел на его торс.

— Ты… ты видел это? — спросил он Кирьяна.

— Видел.

— Я просто… Я не… — Мика поправил очки. Пальцы у него дрожали. — Я думал, там пара шрамов. Ну, может, синяки. Но это…

Он осёкся. Живого места не было. Ожоги от электрического ошейника, четыре полосы вокруг шеи, воспалённые, гноящиеся, с отслаивающейся кожей. Точечные ожоги от сигарет на плечах и груди, штук двадцать, не меньше. Следы от электрошокера на рёбрах. Шрамы старые, белёсые, пересекающие грудь, плечи, живот. И поверх них новые, рваные, от ножей и дубинок. Собачьи укусы с неровными краями, воспалённые, с признаками начинающегося заражения. Синяки всех цветов, чёрные, синие, жёлтые, зелёные. И татуировка цербера на груди, три головы пса, выбитые грубой иглой. Чернила расплылись под шрамами, контуры исказились. Теперь пёс выглядел не свирепым, а израненным. Но всё ещё скалящим зубы.

Мика снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно.

— Ладно. Я понял задачу.

Он плеснул антисептик на салфетку и склонился над первым порезом, длинным, горизонтальным, через левое плечо.

— Будет щипать.

Мика прижал салфетку к ране.

Герман не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались и тут же расслабились.

Мика работал молча. Быстро. Ловко. Он очищал рану за раной, двигаясь от плеч вниз. Где нужно, вырезал омертвевшие края скальпелем. Где нужно, накладывал швы. Иголка входила в кожу с тихим треском, нить затягивалась тугими узлами. Мика обрезал концы и переходил к следующей ране.

— Боже, — бормотал он. — Ты как решето. В тебе дырок больше, чем в моём старом сервере. Вот эта ножевое? А эта? О, а тут у нас что? Ожог? Слушай, тебя что, коллекционировали? — он заглянул Герману в лицо. — И не смотри так. У меня брат в детстве избитый домой приходил, я насмотрелся. Так что давай без этих твоих звериных взглядов.

Герман не ответил. Только желваки ходили под кожей.

Кирьян стоял у стены, сложив руки на груди. Молча наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие локти, побелели.

— Вот эта колотая, — продолжал Мика, обрабатывая дыру под ребром. — Узкая. Длинная. Кажется, стилет или заточенная отвёртка. Повезло, что не задели лёгкое. Или печень. Или вообще всё, что у людей находится под рёбрами, — он поднял взгляд на Германа. — Тебя что, правда коллекционировали?

Герман молчал.

— Он не разговаривает с незнакомыми, — усмехнулся Кирьян.

— Я ему не незнакомый. Я