Синдром отмены - Виктория Сталь

Он перешёл к ожогам на шее. Замер.

— А вот это у нас что? От чего?

— Ошейник, — коротко ответил Кирьян. — Электрический. Его били током, когда он не подчинялся.

Мика медленно выдохнул. Поправил очки.

— Ладно. Ожоги электрические, четвёртой степени. Кожа отслаивается, есть некротические участки. Нужно вычистить, иначе будет сепсис, — он поднял глаза на Кирьяна. — У нас есть обезболивающее?

— Нет. Всё, что было, ушло на прошлую операцию.

— Отлично. Просто замечательно, — Мика повернулся к Герману. — Слушай, Цербер. Сейчас будет очень больно. Мне придётся срезать мёртвую ткань с твоей шеи. Без анестезии. Ты можешь кричать. Или материться. Или ударить меня, но тогда Кирьян тебя вырубит, и мы продолжим, когда ты очнёшься. Ты понял?

Герман перевёл взгляд со стены на Мику. Впервые за всё время. Глаза у него были тёмные, почти чёрные.

— Делай, — сказал он.

Мика кивнул. Достал скальпель.

— Кирьян, держи его за плечи.

Кирьян подошёл, встал за спиной Германа. Положил руки ему на плечи.

— Я держу.

Мика сделал первый надрез.

Герман не дёрнулся. Не закричал. Его тело осталось неподвижным, как камень. Только дыхание стало чуть глубже, и на висках выступили капли пота.

Следующие полчаса прошли в тишине. Мика обрабатывал рану за раной, двигаясь ниже, к плечам, к груди, к животу. Кирьян стоял за спиной Германа, не убирая рук с его плеч. Один раз у Мики дрогнула рука, иголка вошла глубже, чем нужно. Герман издал низкий, горловой звук. Почти звериный.

— Прости. Я…

— Продолжай.

Наконец Мика отложил инструменты. Стянул перчатки, те были в крови, в антисептике, в нитях. Вытер пот со лба.

— Всё. Двадцать три шва. Четырнадцать обработанных ожогов. Три вычищенных некротических участка. И один вопрос.

— Какой? — спросил Кирьян.

— Как ты до сих пор жив? — Мика посмотрел на Германа. — Серьёзно. У тебя должно было быть заражение крови ещё месяц назад. А ты сидишь. Дышишь. Это физически невозможно.

Герман перевёл взгляд на Мику. Молчал.

— Ладно, — Мика вздохнул. — Можешь не отвечать. Я сам придумаю теорию. Например, что ты не человек, а ходячий эксперимент по скрещиванию человека с танком.

Кирьян хмыкнул. Подошёл к столу, взял стакан воды, протянул Герману.

— Пей.

Герман взял стакан. Рука дрожала, пальцы, привыкшие к оружию, сейчас не слушались. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток. Глотать было больно, ожоги на шее отдавались тупой болью при каждом движении кадыка. Но он пил. Медленно. Упрямо.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

Кирьян переглянулся с Микой.

— Неделя. Может, две. Если затянем, её могут не довезти до больницы.

Герман закрыл глаза. За веками прошли картинки: Эля у окна. Эля у алтаря. Эля с пустыми глазами. Слова Кирьяна, тяжёлые, как приговор: «Она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна».

Он открыл глаза.

— Я понял.

Кирьян кивнул. Закурил. Дым поднялся к потолку.

— Завтра начнём подготовку. У нас есть план особняка, расписание охраны, Марта на связи. Но есть проблема.

— Какая?

— Ты. Твоё состояние. Ты не боец сейчас. Ты пациент. Если ломка накроет в самый неподходящий момент, мы все трупы.

— Не накроет.

— Ты не можешь этого гарантировать.

Герман помолчал. Потом:

— Могу.

Кирьян вгляделся в его лицо. В шрамы, в перекошенную челюсть, в тёмные глаза, в которых больше не было пустоты. Теперь в них была цель.

— Ладно. Тогда спать. У тебя был долгий день.

Герман поднялся с дивана. Медленно, тело слушалось плохо, швы натянулись. Он выпрямился во весь рост. Посмотрел на Мику.

— Спасибо, — сказал он.

Слово вышло корявым. Невнятным. Челюсть болела, губы не слушались. Но это было первое «спасибо», которое Герман произнёс за много лет.

Мика улыбнулся.

— О! Прогресс! Кирьян, ты слышал? Он сказал «спасибо»!

— Я слышал, — донеслось из кухни. — Не ори.

Герман пошёл в дальнюю комнату. Шаги у него были тяжёлыми, половицы скрипели под его весом. Он открыл дверь, вошёл внутрь. Маленькая комната. Диван у стены, накрытый старым пледом. Стол с облупившимся лаком. Окно, задёрнутое плотной шторой. Пахло пылью и старыми книгами. Но по сравнению с ямой это был дворец.

Он сел на диван. Тот прогнулся, пружины скрипнули. Не лёг, просто сидел, глядя в тёмный угол.

Три месяца. Три месяца он дрался, выживал, ждал. Повторял её имя, сначала вслух, потом про себя, потом просто на выдохе, как молитву.

Теперь он здесь. С двадцатью тремя швами. С ожогами на шее. С ломкой, которая накатывает волнами. Но он здесь. А она где-то там, за дождём, за стенами особняка с белыми колоннами. Сидит у окна и не знает, что Цербер вернулся.

Он лёг. Закрыл глаза. Сон пришёл сразу, тяжёлый, без сновидений.

_____

Ночь в цокольной квартире наконец затихла.

Мика вошёл на кухню бесшумно. Сел напротив Кирьяна, подтянул под себя ногу, обхватил колено руками. Без очков он выглядел моложе и беззащитнее.

— Спит? — спросил Кирьян.

— Спит. Или в коме. Я не стал проверять.

— Правильно.

Мика потянулся через стол, взял кружку Кирьяна, отхлебнул. Поморщился.

— Холодный.

— Я и не предлагал.

— Ты вообще редко предлагаешь. Ты ставишь перед фактом, — Мика поставил кружку обратно. Помолчал. Потом: — Ты знал, что он в таком состоянии?

— Догадывался.

— Догадывался, — Мика покачал головой. — Человек выглядит так, будто его три месяца пропускали через мясорубку. Нет, не так. Будто его засунули в мясорубку, а мясорубка сломалась, потому что он оказался крепче. И ты говоришь «догадывался».

— Я знал, что его били. Знал, что держали на «пыли». Знал, что травили собаками, — Кирьян стряхнул пепел в переполненную пепельницу. — Я не знал, что так долго. Думал, месяц. Может, два. Но не три.

— Три месяца в бойцовской яме, — Мика потёр переносицу. — Я вообще не понимаю, как он жив.

— Он Цербер.

— Ты говоришь это так, будто это что-то объясняет.

— Объясняет, — Кирьян сделал глоток кофе. — Ты не знаешь, что такое церберы. Их не учат терпеть боль. Их учат её игнорировать. Боль для них, просто информация. Сигнал, который можно отключить. Как ты отключаешь оповещения на сервере, когда они тебе мешают.

— Неплохая аналогия. Для тебя.