Синдром отмены - Виктория Сталь

Повисла пауза. Дождь за окном сменил ритм, теперь он не хлестал, а шептал, монотонно и убаюкивающе.

— У него пустые дёсны, — сказал Мика тихо. — Ты заметил? Ему выбили зубы. Несколько штук, с левой стороны. Просто выбили. Нахрен.

— Заметил.

— Это не бойцовская травма. Зубы не выбивают в драке, их выбивают, когда держат и бьют. Когда человек не может ответить, — Мика поёжился. — Я когда обрабатывал ему челюсть, видел: там осколки кости под десной остались. Не срослось. Будет болеть всю жизнь.

Кирьян молчал.

— И он ни звука, Кирьян. Я его штопал, резал, ковырялся в ожогах, он ни звука. Только когда я иголкой живую ткань задел, он рыкнул. Один раз. Как зверь.

— Он и есть зверь.

— Да нет, — Мика покачал головой. — Зверь бы меня убил. Или хотя бы ударил. А он сидел и смотрел в стену. Это не зверь. Это что-то другое.

Кирьян поднял глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что он сломан, — Мика обхватил кружку обеими ладонями. — Не физически. Физически он как танк. Но внутри… Ты видел его глаза, когда ты сказал про Элю? На секунду там был не человек. И даже не зверь. Там была пустота. Абсолютная. Как будто всё, что в нём было человеческого, ушло в одну точку. В неё. И если с ней что-то случится…

— Он умрёт, — закончил Кирьян.

— Нет. Хуже. Он перестанет быть человеком. Совсем.

Кирьян затушил сигарету. Медленно.

— Поэтому мы её вытащим.

— А если не успеем?

Кирьян поднялся из-за стола. Прошёлся по кухне, три шага туда, три обратно. Остановился у окна.

— Тогда я не завидую Александру Романову.

Мика фыркнул. Но в его смехе не было веселья.

— Знаешь, что самое паршивое?

— Что?

— Он просил прощения. Там, в коридоре. Я ему сказал про «спасибо», а он сказал «прости». Еле выговорил, у него челюсть не работает нормально. «Прости». Шёпотом. За что «прости»? За то, что я его штопал? За то, что мы его вытащили? Или за то, что он вообще существует и доставляет кому-то неудобства?

Кирьян обернулся. Мика сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пустую кружку.

— Он сказал «прости»?

— Ага, — Мика поднял глаза. — И это было страшнее, чем если бы он меня ударил.

Кирьян ничего не ответил. Снова сел за стол, достал ещё одну сигарету. Закурил. Дым закружился под лампочкой.

— Знаешь, почему я его вытащил? — спросил он после долгой паузы.

— Потому что он тебе нужен для плана?

— Нет. План, это потом. Я вытащил его, потому что должен был, — Кирьян стряхнул пепел. — Это было давно. Когда я ещё сам выходил в яму. Меня тогда только-только бросили в бои, молодой, злой, глупый. Думал, что круче меня только пуля. А потом меня поставили против Гнилого.

— Гнилого? — Мика приподнял бровь.

— Здоровенный детина. Под два метра ростом, косой размах, как у медведя. Организаторы ямы берегли его для «праздничных» боёв, когда публика хотела крови. Он не просто убивал, он ломал. Медленно. С удовольствием. Говорили, что у него во рту вместо зубов железные штифты. Что он перекусывал ими кости. Не знаю, правда или нет. Проверять не хотелось.

Кирьян затянулся. Помолчал.

— Нас бросили вдвоём. Меня и Германа. Мы до этого не знали друг друга. Просто два пса в одной клетке. Помню, стою, смотрю на эту гору мяса и думаю: «Ну всё. Отбегался». А Герман… Он даже не напрягся. Просто встал рядом и спросил: «Готов?» Как будто мы не на смерть шли, а на прогулку.

— И что было дальше? — спросил Мика.

— Гнилой пошёл на меня первым. Думал, я слабее. Может, и был слабее, я тогда весил килограммов на двадцать меньше, чем сейчас. Он сгрёб меня, как тряпичную куклу, швырнул в стену. Я врезался спиной, из лёгких весь воздух выбило. Сполз на пол. Дышать не могу, перед глазами круги. А он уже надо мной стоит. Улыбается. Заносит ногу, чтобы голову раздавить. И тут…

Кирьян замолчал. Затянулся ещё раз.

— Герман запрыгнул ему на спину. С разбегу. Как чёртов зверь. Одной рукой вцепился в волосы, второй начал бить. Не в челюсть, не в висок, в глаз. Раз за разом. Прицельно. Гнилой взревел, забыл обо мне, попытался его сбросить. Но Герман держался. Как бульдог. Он выдавил ему глаз. Голыми пальцами.

Мика побледнел. Но взгляда не отвёл.

— Гнилой упал на колено. Я к тому времени откашлялся, поднялся, схватил камень, там пол каменный был, щебень острый, и начал бить его по ногам. По коленям. По сухожилиям. Чтобы не встал. А Герман всё держал его за волосы и добивал. Раз. Два. Десять. Мы забили его вдвоём. Насмерть.

Кирьян затушил сигарету. Медленно. Глядя в тёмное окно.

— Когда охрана спустилась за телом, они смотрели на нас, как на призраков. Гнилой был их легендой. Их непобедимой машиной. А мы, два тощих пса, уделали его в мясо. После этого нас больше никогда не ставили вместе. Боялись.

Пауза. Тишина. Дождь за окном почти стих.

— С того дня мы не разговаривали. Не дружили. Не общались. Но когда бой заканчивался, он всегда смотрел, живой ли я. И я смотрел, живой ли он. Этого хватало. Без слов.

Мика молчал. Потом тихо спросил:

— И поэтому ты его вытащил?

— Не поэтому, — Кирьян покачал головой. — Я вытащил его, потому что в тот день, в яме, он пошёл на Гнилого первым. Он мог не идти. Мог стоять в стороне, ждать, пока меня убьют, а потом попытаться в одиночку. Но он пошёл. Без приказа. Без выгоды. Просто пошёл и спас мне жизнь.

Кирьян поднял кружку. Кофе давно остыл, но он сделал глоток.

— Такие долги не прощают. Их отдают.

— И ты отдаёшь.

— Да. И я отдам. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Мика медленно кивнул.

— Ладно. Я с вами.

— Я знаю.

— Нет, ты не понял. Я не просто «помогу со взломом». Я с вами. До конца.

Кирьян вгляделся в его лицо. Худое, бледное, с синяками недосыпа под глазами. Мика никогда не был бойцом. Он был хакером, трусом, паникёром, и сам это знал лучше всех. Но сейчас