Синдром отмены - Виктория Сталь

— Ты уверен? — спросил Кирьян.

— Нет. Но я всё равно с вами. Кто-то же должен будет потом заштопать вас обоих.

Кирьян хмыкнул. Протянул ему сигарету. Мика взял, хотя обычно не курил. Затянулся и закашлялся. Кирьян усмехнулся.

— Дилетант.

— Заткнись.

Они сидели на кухне, пока дождь за окном не стих. Пока кофе не остыл окончательно. Пока сигареты не кончились. Двое мужчин, которые не умели говорить о чувствах, но только что сказали друг другу всё, что было нужно.

В дальней комнате спал цербер. Ему снилась Эля, он не помнил снов, но помнил ощущение. Тёплое. Светлое. Живое.

Завтра начиналась подготовка. Завтра начинался путь.

Но сегодня у них ещё была ночь. Одна ночь покоя перед войной.

Глава 2. Тряска

Герман проснулся от тишины.

Это было странно. В яме тишины не существовало, всегда что-то гудело, капало, скрежетало. Охрана перекрикивалась через решётки. Собаки лаяли в соседнем отсеке. Где-то капала вода, и этот звук сводил с ума сильнее, чем боль. Тишина в яме означала только одно: сейчас что-то случится. Тишина была предвестником боли.

Здесь, в цокольной квартире Кирьяна, было иначе. Тишина была просто тишиной. Глубокой, вязкой, наполненной только шорохом дождя за окном и скрипом половиц где-то в глубине дома. Герману потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: он не в яме. Он на свободе. Он в безопасности.

Безопасность. Ещё одно слово, которое он забыл.

Он сел на диване. Тело отозвалось болью, тупой, фоновой, привычной. Двадцать три шва натянулись на спине, плечах, груди. Ожоги на шее горели даже в покое. Челюсть ныла, как больной зуб, неправильно сросшаяся кость давила на нервы, и это давление не прекращалось ни на минуту. Герман коснулся лица. Пальцы наткнулись на пустые дёсны с левой стороны. Там, где раньше были зубы, теперь была только гладкая, заживающая ткань. Он провёл языком по этому месту и отдёрнул. Вкус крови. Опять.

Он встал. Медленно. Осторожно. Каждое движение требовало усилия. Мышцы затекли за ночь, суставы скрипели, как несмазанные петли. Он натянул футболку, которую Кирьян оставил на стуле, чистую, чужую, пахнущую стиральным порошком. Она была ему тесна в плечах, но это было даже приятно. В яме он носил одно и то же три месяца.

По пути в кухню он остановился у двери в ванную. Маленькая, с облупившейся краской на косяке и треснувшим зеркалом на стене. Герман толкнул дверь. Та подалась с тихим скрипом.

Зеркало висело над раковиной, старое, в потёках, с чёрным пятном в углу, где отслоилась амальгама. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.

Герман долго стоял и смотрел.

Новые шрамы поверх старых, карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно перекошенным в гримасе. Пустые дёсны там, где раньше были зубы. Ожоги на шее, четыре полосы, воспалённые, багровые. Он поднял руку, тронул лицо. Пальцы не узнавали его. Под ними была чужая кожа, чужие шрамы, чужая боль.

На полке у зеркала лежала бритва. Одноразовый станок, простой, с пластиковой ручкой. Рядом баллончик пены для бритья. Наверное, Мика забыл. Или Кирьян оставил специально. Неважно.

Герман взял бритву. Рука дрожала. Он заметил это не сразу, просто пластик в пальцах ходил ходуном, мелко, противно. Он сжал рукоятку сильнее, но дрожь не ушла. Она стала только заметнее.

Он выдавил пену на ладонь. Начал наносить на щёки. Пальцы скользили, оставляли неровные полосы. Пена пахла ментолом и чем-то химическим, запах был резким, почти тошнотворным. Но Герман продолжал.

Лезвие коснулось кожи. Он провёл бритвой по щеке, слишком сильно. Слишком неуверенно. Кожа натянулась, лезвие зацепило старый шрам, и по щеке побежала кровь. Тонкая алая струйка, смешиваясь с белой пеной, закапала в раковину.

Герман замер. Посмотрел на своё отражение. Кровь на лице. Пена. Дрожащая рука с бритвой.

Он аккуратно положил станок на край раковины. Опёрся обеими руками о фаянс. Опустил голову.

— Не сейчас, — сказал он себе. Тихо. Хрипло. — Не сейчас.

Он смыл пену и кровь холодной водой. Вытерся полотенцем. Порез на щеке продолжал сочиться, но он не обращал внимания. Просто вышел из ванной и закрыл за собой дверь.

В кухне уже горел свет.

Мика стоял у плиты, опять жарил яичницу, опять что-то напевал под нос. Сегодня мелодия была другой, более медленной, почти грустной. Увидев Германа в дверях, он не вздрогнул. Кажется, уже привык.

— О, проснулся. Я уж думал, ты в спячку залёг до весны. Садись, завтрак готов, — он развернулся с тарелкой в руках и осёкся. — Ты что, брился?

Герман машинально коснулся щеки. Пальцы испачкались в крови.

— Неудачно.

— Я вижу. Садись, у меня есть пластырь. И перекись. И бинт. И вообще, кажется, я теперь твой личный врач, так что привыкай.

Он усадил Германа за стол, ловко обработал порез, заклеил пластырем. Руки у него были твёрдые, никакой дрожи. Герман заметил это и почему-то успокоился.

— Ты всегда такой суетливый? — спросил он.

— Всегда, — Мика улыбнулся. — Это моё проклятие. Кирьян говорит, что я много болтаю. Но на самом деле я просто не умею молчать. Мне страшно в тишине.

— Почему?

Мика помолчал. Поставил тарелку перед Германом. Яичница. Опять. И кусок хлеба. И кружка горячего чая.

— У меня брат был, — сказал он, садясь напротив. — Старший. Когда мы были мелкими, отец пил. Сильно. Мать ушла, когда мне было шесть. Я её почти не помню. А отец... он злой был, когда пил. И бил нас. Сначала просто так, потом с выдумкой.

Герман перестал жевать. Мика смотрел куда-то в стену, но взгляд у него был отсутствующий.

— Я мелкий был, щуплый. Мог только плакать и прятаться. А брат... он вставал между мной и отцом. Каждый раз. Получал за двоих. Думаю, поэтому он и ушёл потом, когда исполнилось восемнадцать, просто собрал вещи и исчез. Я его не виню. Он своё отстоял, — Мика поправил очки. — А я остался. С отцом. Один. И тишина в доме была страшнее, чем крики. Потому что когда было тихо, это значило, что отец пьёт и скоро сорвётся.

Он слабо улыбнулся.

— С тех пор я ненавижу тишину. Поэтому болтаю. Заполняю пустоту.

Герман долго смотрел на него. Потом сказал:

— Ты не слабый.

— Что?

— Ты сказал, что мог только плакать и прятаться. Но ты