Синдром отмены - Виктория Сталь

Мика моргнул. Снял очки, протёр их краем свитера, снова надел.

— Ты странный, цербер. Тебя, наверное, неправильно собирали.

— Меня вообще не собирали. Меня ломали.

— Ну, значит, ты неправильно сломался. Потому что нормальный цербер сейчас должен был меня ударить. А ты сидишь, ешь мою яичницу и говоришь, что я не слабый.

— Это плохо?

— Это непривычно, — Мика встал, подошёл к плите. — Но, наверное, хорошо.

Они замолчали. Дождь за окном усилился.

— Кирьяна нет, — сказал Мика, возвращаясь к столу. — Ушёл за припасами. Медикаменты, еда, кое-что по плану. Вернётся к вечеру. Так что сегодня ты моя проблема.

Он поставил перед Германом кружку.

— Ешь. Тебе нужно набираться сил.

Герман взял вилку. Рука дрожала. Он сжал её сильнее, но дрожь не ушла. Мика тоже это заметил. Ничего не сказал. Отвернулся к плите, сделал вид, что занят чайником.

Герман ел. Медленно. Каждый кусок приходилось пережёвывать долго, челюсть болела, пустые дёсны саднили. Хлеб крошился, крошки царапали нёбо. Чай был горячим, обжигал горло, но он всё равно пил. Тепло растекалось по телу, и это было почти приятно.

Почти.

Дрожь не уходила. Она поселилась где-то глубоко, в мышцах, в костях, и пульсировала в такт сердцу. Тихая. Терпеливая. Выжидающая.

— Ты как? — спросил Мика, не оборачиваясь.

— Нормально.

— А если честно?

Герман помолчал.

— Будет хуже.

— Я знаю. Кирьян предупредил. «Пыль», дрянь редкостная. Я читал про неё. Её изначально разрабатывали как дешёвый анестетик для полевых госпиталей, но формула была сырая. Вызывает привыкание с первой дозы. Абстинентный синдром, на вторые-третьи сутки. Пик, на четвёртые-пятые.

— Ты много знаешь.

— Я много читаю. Это моё проклятие, — Мика криво улыбнулся. — В общем, я в курсе, чего ждать. И у меня есть кое-что, что может помочь. Немного. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что это на пике. Когда совсем край. Если дать раньше, не подействует. Придётся терпеть.

Герман кивнул. Терпеть он умел.

_____

Утро тянулось медленно. Дождь за окном то усиливался, то стихал. Мика сидел за ноутбуком, что-то печатал, иногда ругался сквозь зубы, кажется, взламывал какую-то базу данных. Герман просто сидел на диване и смотрел в стену. Он мог так часами. Он научился этому в яме, отключать сознание, уходить глубоко внутрь, туда, где нет ни боли, ни ожидания, ни воспоминаний.

Но сегодня это не работало. Что-то мешало.

Дрожь усилилась. Теперь она была заметна не только в руках, колено начало отбивать дробь, мелкую, нервическую. Герман положил на него ладонь, прижал. Не помогло. Мышцы сводило короткими спазмами, то тут, то там. Как будто под кожей ползали змеи.

— Эй, — голос Мики прорвался сквозь туман. — Ты в порядке?

— Да.

— Ты врёшь. У тебя лицо бледное. И руки трясутся.

Герман посмотрел на свои руки. Они действительно тряслись. Мелко, но непрерывно. Пальцы подрагивали, как листья на ветру.

— Это только начало, — сказал он.

Мика закрыл ноутбук. Подошёл. Сел напротив.

— Что мне делать? Я не знаю, как это, ломка. Я только читал. Но я здесь. Скажи, что делать.

Герман поднял на него глаза. Мика смотрел без страха. Без жалости. Просто внимательно, как врач на пациента. И это было хорошо. Именно это и было нужно.

— Ничего, — сказал Герман. — Просто будь рядом. И если я начну крушить мебель, не лезь под руку.

— Договорились. Мебель мне ещё пригодится.

_____

К полудню дрожь стала невыносимой.

Герман больше не мог сидеть. Он встал, прошёлся по комнате, три шага туда, три обратно. Стены давили. Воздух стал густым, вязким, как кисель. Каждый вдох давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, неровно, с перебоями.

Он попытался пить воду. Стакан выпал из рук, пальцы больше не слушались. Стекло разлетелось по полу. Мика бросился подбирать осколки.

— Ничего. Ничего. Я уберу. Ты только наступить не...

Герман не слушал. Его начало трясти по-настоящему. Крупная дрожь пошла откуда-то изнутри, из живота, из груди, из позвоночника. Она растекалась по телу, как огонь по сухому дереву. Мышцы сводило. Челюсть застучала, зубы, те, что остались, выбивали дробь о пустые дёсны.

— Герман? — голос Мики донёсся издалека, как сквозь воду. — Герман, слышишь меня?

Он слышал. Но ответить не мог. Голосовые связки скрутило спазмом. Он открыл рот, и оттуда вырвался только хрип, низкий, горловой, нечеловеческий.

— Чёрт, — Мика метнулся к столу. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Герман упал на колени. Ноги не держали. Тело билось в конвульсиях, выгибалось дугой, руки молотили по полу. Он попытался зажать рот рукой, чтобы не кричать, но пальцы не слушались. Его вырвало. Прямо на пол. Яичница, чай, желчь. Всё, что он съел утром.

— Кирьян! — заорал Мика в телефон, которого Герман даже не заметил. — Кирьян, у него началось! Быстрее! Я не знаю, что делать!

Что ответил Кирьян, Герман не услышал. Потому что в этот момент его накрыло всерьёз.

Боль пришла отовсюду. Не из одной точки, из всего тела сразу. Как будто каждая клетка кричала, требовала дозу, рвалась на части. Мышцы скручивало узлами. Кости ломило. Кожу жгло, изнутри и снаружи одновременно. Он катался по полу, сбивая стулья, опрокидывая всё на своём пути. Деревянный стул треснул, когда он врезался в него плечом. Стол поехал, с него посыпались бумаги, кружки, ноутбук Мики.

— Чёрт! — Мика бросился спасать технику. — Только не это! Только не сервер!

Герман не слышал. Он был в аду.

Перед глазами плыли круги. Лица. Крики. Он видел яму, грязный бетон, решётки, собак. Видел лица охранников, которые били его дубинками. Видел Гнилого, который улыбался, занося ногу. Видел Элю. Она стояла у окна и смотрела на него пустыми глазами. Она что-то говорила, но он не слышал слов.

— Эля...

Он не знал, кричит ли он это вслух или только в своей голове.

— Держи его!

Голос Кирьяна. Откуда? Он же ушёл. Он же...

Кирьян ворвался в комнату. Мокрый, запыхавшийся. Бросил пакеты на пол. Упал на колени рядом с Германом, попытался прижать его к полу.

— Держись! Слышишь? Держись!

Но Германа уже ломало по-настоящему. Его тело билось в конвульсиях с такой силой, что Кирьяна подбрасывало. Он опрокинул последний уцелевший