Синдром отмены - Виктория Сталь

— Держи его! — орал Мика.

— Держу, блядь! — рычал Кирьян, наваливаясь всем весом.

Герман брыкался. Ему казалось, что его душат. Что кто-то держит его, прижимает к земле, не даёт вдохнуть. Он рванулся в сторону, и Кирьян, не удержавшись, влетел плечом в стену.

— Твою мать! Мика, помоги!

— Я боюсь!

— Бойся молча и держи его за ноги!

Мика, дрожа, подполз ближе. Схватил Германа за лодыжки. Тот взбрыкнул, Мику отбросило на полметра.

— Я не могу! Он слишком сильный!

— Держи, я сказал!

Они провозились так, кажется, целую вечность. Втроём на полу. Один бился в ломке, двое пытались удержать его, чтобы он не разнёс квартиру и не убил себя сам.

А потом вдруг стало тихо.

Герман затих. Не постепенно, резко. Как будто внутри что-то выключили. Тело обмякло. Руки упали на пол. Ноги перестали дёргаться.

Кирьян осторожно ослабил хватку. Приподнялся. Заглянул Герману в лицо.

— Эй. Ты меня слышишь?

Герман не ответил. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. Взгляд остекленел. Зрачки расширились, огромные, чёрные, заполнившие почти всю радужку. Он дышал, но дыхание было поверхностным, рваным, как будто лёгкие забыли, как работать.

— Что он говорит? — спросил Мика. Он всё ещё сидел в углу, прижимая к груди спасённый ноутбук.

Кирьян прислушался.

Губы Германа шевелились. Беззвучно. Потом появился звук, тихий, хриплый, едва различимый.

— ...ля...

— Что?

— ...Эля...

Кирьян закрыл глаза. Выдохнул.

— «Эля». Он зовёт её.

Мика медленно сполз по стене на пол. Очки у него съехали набок. Он их не поправлял.

— Господи, — прошептал он. — Господи боже.

Они сидели в тишине. Дождь за окном снова усилился. Вода хлестала по стёклам, затекала в щели. В комнате пахло рвотой, потом и сыростью. Мебель была разгромлена. Книги валялись на полу. Один стул превратился в груду щепок. Стол стоял криво, привалившись к стене.

Кирьян поднялся. Подошёл к пакетам, которые бросил у входа. Достал полотенце, намочил водой из-под крана. Вернулся к Герману, опустился на колени, начал обтирать ему лицо.

— Ты как? — спросил он тихо.

Герман моргнул. Медленно. Тяжело.

— Живой.

— Это хорошо. Это главное.

Кирьян помог ему сесть. Прислонил спиной к стене. Герман сидел, закрыв глаза. Пот стекал по его лицу, капал на футболку. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Он дышал. Рвано, но ровнее, чем минуту назад.

— Сколько это длилось?

— Минут сорок, — сказал Кирьян.

— Может, час, — добавил Мика. — Я не засекал. Я молился.

Герман открыл глаза. Посмотрел на разгромленную комнату. На сломанный стул. На Мику, всё ещё сидящего в углу. На Кирьяна, у которого на скуле наливался синяк.

— Я... это я?

— Нет, это домовой, — усмехнулся Кирьян. — Конечно, ты. Но не переживай. Мебель, дело наживное. Главное, ты жив.

Герман опустил голову. Плечи его дрогнули, то ли от остаточной судороги, то ли от чего-то ещё.

— Простите.

— За что? — спросил Мика.

— За это. За всё.

Мика поднялся с пола. Подошёл. Сел на корточки перед Германом.

— Слушай, цербер. Ты три месяца сидел на дерьме, которое даже наркотиком назвать стыдно. Тебя били, жгли, травили собаками. У тебя двадцать три шва, ожоги четвёртой степени и пустые дёсны. И ты извиняешься за то, что тебе плохо? — он поправил очки. — Иди ты знаешь куда со своими извинениями.

Герман поднял глаза. Посмотрел на Мику. Долго. Молча. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дёрнулся. Это не было улыбкой. Но было чем-то похожим.

— Ладно, — сказал он.

— Вот так-то лучше.

_____

Ночь. Квартира затихла. Мика, вымотанный до предела, уснул прямо в кресле, прижимая к себе ноутбук, как плюшевую игрушку. Кирьян и Герман сидели на полу. Свеча, которую зажёг Кирьян, бросала на стены дрожащие тени. Дождь за окном стих, оставив только мокрый шёпот капель.

Кирьян курил. Герман просто сидел, привалившись спиной к стене. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза ввалились. Лицо было серым, как старый бетон.

— Ты орёшь «Эля», — сказал Кирьян. — Каждую ночь. Уже вторую.

Герман молчал.

— Я слышал вчера, когда ты спал. И сегодня, во время приступа. Ты зовёшь её.

— Я знаю.

Кирьян затянулся. Выпустил дым. Помолчал.

— Ты её любишь?

Долгая пауза. Свеча потрескивала. Тени на стенах дрожали.

— Я не знаю, что это, — сказал Герман. Голос был глухим, невнятным. — Меня не учили этому слову. Любовь. Для цербера это пустой звук. Нас учили подчиняться. Убивать. Терпеть. Нас не учили этому.

Он замолчал. Сглотнул. Горло болело после рвоты и крика.

— Но когда её нет... — он прижал ладонь к груди, туда, где под футболкой чернела татуировка цербера. — Здесь пусто. Как будто мне вырезали что-то. Внутри. Без наркоза. Как будто вынули орган, о котором я не знал, и без него всё остальное не имеет смысла.

Кирьян молчал.

— Я не понимаю, что это, — продолжал Герман. — Может, это и есть любовь. Может, это болезнь. Может, это просто ломка, ещё одна, вдобавок к «пыли». Но я знаю одно: если её не станет, меня не станет тоже. Не физически. Хуже. Я останусь здесь, но внутри будет пусто. Навсегда.

Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка. Посмотрел на тлеющий окурок.

— Это любовь, — сказал он тихо.

Герман поднял глаза.

— Ты уверен?

— Да. Я видел разное. Видел, как люди предают друг друга за деньги. Видел, как продают детей. Видел, как брат убивает брата. Но я видел и другое, — Кирьян отбросил окурок в пепельницу. — Я видел, как ты пошёл на Гнилого, когда мог остаться в стороне. Я видел, как ты держался три месяца в яме, хотя любой другой на твоём месте сдох бы в первую неделю. Я видел, как ты смотрел на её фотографии. Это любовь, брат. Другого слова нет.

Герман долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Любовь, — повторил он. Слово звучало чужим. Неудобным. Как новая одежда, которую ещё не разносил. — Ладно. Пусть будет любовь.

Они сидели в тишине. Свеча догорала. Воск капал на пол, застывал мутными каплями.

— Мы вытащим её, — сказал Кирьян.

— Я знаю.

— И убьём его.