Синдром отмены - Виктория Сталь

— Само собой.

В углу Мика пробормотал что-то во сне, перевернулся на другой бок. Ноутбук чуть не выпал из его рук, Кирьян подхватил, поправил. Мика затих.

— Он хороший парень, — сказал Кирьян. — Трусливый, болтливый, но хороший. Не обижай его.

— Я не обижаю.

— Знаю. Просто говорю.

Кирьян поднялся. Подошёл к окну. Дождь закончился. В просветах туч проглядывали звёзды, редкие, бледные, но настоящие.

— Завтра будет третья ночь, — сказал он. — Пик ломки ещё впереди. Будет хуже, чем сегодня. Ты готов?

Герман закрыл глаза.

— Готов. Я выдержу.

— Я знаю. Я просто спросил.

Кирьян потушил свечу. Темнота накрыла комнату. Герман остался сидеть у стены. Сон не шёл. Но дрожь, кажется, отступила. Ненадолго. До следующей волны.

Но у него была причина терпеть. У него была Эля. И этого было достаточно.

За стеной, в доме с белыми колоннами, она тоже не спала. Сидела у окна, смотрела на те же звёзды. И повторяла про себя одно и то же слово. Его имя.

Они были далеко друг от друга. Но этой ночью они дышали в одном ритме.

Глава 3. Разговоры сквозь боль

Герман остался один.

Кирьян вышел на кухню час назад, сказал, проверить Мику и сварить кофе. Герман не ответил. Он сидел на диване, привалившись спиной к стене, и смотрел в тёмный угол комнаты. Там ничего не было, только коробки, старые книги и пыль. Но он всё равно смотрел. Потому что знал: если отвести взгляд, что-то случится. Что-то плохое.

Тишина в комнате была вязкой, как патока. Она обволакивала, забиралась в уши, давила на перепонки. Герман слышал свой пульс, неровный, с перебоями. Слышал, как кровь шумит в висках. Слышал, как половицы скрипят где-то в глубине дома, сами по себе, без причины.

А потом он услышал другое.

Шёпот.

Сначала едва различимый. Как ветер за окном. Как шорох листьев. Но ветра не было. И листьев не было. Был только шёпот, тихий, множественный, наслаивающийся сам на себя.

— ...цербер...

— ...пёс...

— ...ты никто...

Герман зажмурился. Открыл глаза. Шёпот не исчез.

Он знал эти голоса. Инструкторы. Те, кто делал из него цербера. Годы тренировок, годы боли, годы унижений, всё это хранилось где-то глубоко в подкорке и сейчас, под действием «пыли», вылезало наружу. Воспоминания, которые он годами загонял в самые дальние углы сознания, теперь рвались на свободу, как крысы из горящего подвала.

— Ты оружие. Ты не человек. Ты вещь.

Голос был холодным. Металлическим. Так говорил первый инструктор, тот, что сломал ему челюсть на второй неделе обучения. Просто так, для профилактики. Чтобы знал своё место. Герман помнил его лицо до мельчайших деталей: тонкие губы, бледные глаза, родинка на подбородке. Помнил, как инструктор заходил в камеру по ночам, проверить, не спит ли цербер. Помнил удары. Помнил холод бетонного пола.

— Терпи. Терпи, тварь. Ты должен терпеть.

Второй инструктор. Этот бил не руками, палкой. По рёбрам. По спине. По голове. Он говорил, что боль, это всего лишь информация. Сигнал, который можно отключить. Герман отключил. Научился. Но теперь, три года спустя, в этой тёмной комнате, сигнал вернулся. И он был сильнее, чем когда-либо.

Шёпот становился громче. Теперь он звучал не из угла, отовсюду. Из стен. Из пола. Из его собственной головы.

— Ты сдохнешь здесь. Ты никому не нужен. Она забыла тебя.

Герман сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была настоящей, осязаемой. Он сфокусировался на ней, как учили. Боль, это информация. Информацию можно контролировать. Можно отключить.

Но голоса не отключались.

— ...забыла...

— ...бросила...

— ...она уже не твоя...

А потом появился новый голос. Не из прошлого. Из настоящего.

— Герман.

Он поднял голову. В углу комнаты, там, где только что были коробки и пыль, стояла Эля. В белом платье. Исхудавшая. С пустыми глазами. Та самая, с фотографий. Её волосы были спутаны, как в тот день, когда Марта сделала снимок. На запястьях темнели синяки, следы пальцев Александра. Она стояла босиком на холодном полу и смотрела на него. И в этом взгляде не было ни тепла, ни надежды. Только пустота.

— Герман, — повторила она. — Почему ты не пришёл?

Он открыл рот. Хотел ответить. Но голос не слушался. Язык прилип к нёбу.

— Ты обещал. Ты обещал, что вернёшься. А сам оставил меня там. С ним. На три месяца.

— Я... — слова давались с трудом. Челюсть болела. Губы не слушались. — Я не мог. Я был в яме.

— Ты просто не хотел, — её лицо исказилось. Из пустых глаз потекли слёзы, чёрные, как дёготь. — Ты бросил меня. Ты такой же, как все. Как дядя, который продал меня. Как Александр, который покупает людей. Ты такой же.

— Нет... Я не такой. Я пришёл. Я здесь.

— Такой же, — повторила она, и её голос стал ниже, страшнее, в нём прорезались чужие интонации. — Слабый. Бесполезный. Ты не цербер. Ты просто пёс. Цепной пёс, который не смог защитить своего человека.

Она шагнула к нему. Движение было неестественным, дёрганым, как у сломанной куклы. С каждым шагом её лицо менялось: то становилось лицом Эли, то, на секунду, лицом Александра, то лицом инструктора с родинкой на подбородке.

— Посмотри на себя. Ты даже говорить не можешь. Ты даже стоять не можешь. Как ты собрался спасать меня? Ты ничто. Ты пустое место. Ты был пустым местом, когда тебя купили, и ты остался пустым местом сейчас.

Герман вжался спиной в стену. Он знал, что это не она. Знал, что это «пыль». Знал, что нужно отключить эмоции, как учили. Знал, что цербер не должен бояться. Цербер не должен чувствовать. Цербер, это оружие, а у оружия нет души.

Но не мог.

Потому что это была Эля. Даже ненастоящая. Даже искажённая. Это была она, и её слова били больнее, чем дубинки в яме. Больнее, чем ожоги от ошейника. Больнее, чем всё, что с ним делали за три месяца.

— Эля... — прохрипел он. — Эля, прости...

Видение улыбнулось. И улыбка эта была страшнее пустых глаз.

— Ты умрёшь здесь. Один. А я останусь с ним. Навсегда.

Кирьян вернулся в комнату через минуту после того, как услышал хрип.

Он сразу понял: дело плохо. Герман сидел, вжавшись в стену, и смотрел в пустой угол расширенными, дикими глазами. Губы шевелились, но слов было