Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова

Ему ещё являться не черёд,

Оно ещё для дела не готово —

Не дышит, не играет, не поёт.

Молчи, молчи, наивный прорицатель,

До времени замкни свои уста,

Следи покуда за гаданьем капель

По розовой ладони лепестка.

Переживай зерна произрастанье

И вымиранье редкостных зверей.

Пусть не открыть – пытайся вникнуть в тайну

Всего живого на земле твоей. (…)

Мила – смелый человек. Она нарушала, разрушала, запрещала, возрождала, воскрешала себя. Собирала по крохам. Лепила на ощупь, вслепую. Улыбалась, когда особенно крепко и дико судьба хватала за горло. Она, как в той знаменитой старой песне, шла по жизни смеясь, и только самые близкие, самые родные и любимые люди видели её слёзы, понимали её отчаяние, утешали и утишали её боль и горечь. Человек не живёт без трагедии, особенно поэт, изначально настроенный на камертон радости, но вынужденный жить в самой сердцевине земных страданий.

Как преодолеть Время? Как с ним, с главным врагом, побороться? Очень просто: надо стихом обнять и полюбить его. Чистый и честный голос, искренний, полный великой любви, всегда далеко слышен. Но, как любое искусство, поэзия не только искренностью жива; поэзия не терпит приблизительности, лукавства, дилетантства, неумения, лицемерия, лживого пафоса. Для того чтобы сыграть «Лунную сонату» или «Полонез-фантазию», надо сначала долго, страдально, терпеливо учиться музыке. Чтобы играть, как дышать. Играть, как жить. А жить так, как музыка звучит. Как поэзия – дышит…

Всё можно, всё – когда бы только знать,

Что это в утешение и в радость.

Пускай бушует девственная младость —

Всё можно, всё – когда бы только знать.

Всё можно, всё – когда бы только знать,

Что светофор не загляделся красным

Бесовским светом… Пусть и без соблазна,

Но кое-что возможно – только б знать.

Всё можно, всё – теперь. Гляди вперёд!

Твой тепловоз оставлен машинистом,

Свистит листва, и стрелочник

                                        неистов…

Всё можно, всё. Теперь —

                                   гляди вперёд!

У мамы на руках и на Севере тепло…

От нижегородских круч над Волгой-матушкой до сибирских гольцов, от якутских синих, железных морозов до жёлто-каменного, песчаного зноя Иерусалима – немало щедростей показала ей Земля-планета, поднесла судьба-звезда, как хлеб-соль, на широком зимнем, серебряном, заиндевелом блюде. Жизнь и судьба – не синонимы. Судьба вышита ярким крестом по снегам и пескам, а жизнь – она внутри. Она есть биение сердца. Она – тайна. Ты сидишь в кресле, ты лежишь в кровати, ты закрываешь глаза, с трудом преодолевая боль, зачёркивая её черновик кромешным сном, а жизнь стучит в твоей груди, разрывая хрупкие рёбра, и ты понимаешь: сейчас вылетит птица, негоже ей в неволе томиться. Дух веет, где хочет! Древняя Библейская истина целиком и полностью подтверждена поэтом в строчках, что льются слезами, прорезают тело кровью, но душа, как ни странно, исцеляется именно ими. Дух – это врачебный бинт, снежная марля. Дух – хлеб для голодных, мир для измученных сражениями, вера для тех, у кого отняли Бога.

И Дух – его работа! – да, в поэзии.

Ещё не прирастают звуки слов

К сознанию, что странствует по телу,

Как лодочник, забросивший весло,

Плывущий наугад в тумане белом.

Сокрыты поволокой небеса,

И не видать ей ни конца, ни края.

Ах, лодочник, в седых твоих усах

Не золотая рыбка ли играет?

Эй, лодочник, пройдёмся по песку.

Возьмём с собой измученное тело,

Нальём вина, разгоним грусть-тоску…

Ну что тебе искать в тумане белом?

Молчание. Размыты корни слов.

Из влаги проступает абрис лодки.

Эх, лодочник, забросивший весло,

Куда-то ляжет путь твой некороткий…

… а с папой – морским офицером и вовсе ничего не страшно

Мы не знаем, что такое поэзия. Почему человек говорит в рифму, слагает стихи. Только ли потому, что его жизнь интуитивно, изначально ритмизована и, как в той шутливой Библии музыканта Ганса фон Бюлова, am Anfang war der Rhytmus… («В начале был ритм…»)? Только ли потому, что первозданная, первобытная поэзия – это песня и молитва? Мила Ефремова жила поэзией; так живут надеждой на спасение терпящие бедствие, так передают огонь – из рук в руки – погибающие от нашествия тьмы кромешной. «…Так начинают жить стихом», – сказал когда-то Борис Пастернак, и всякий поэт жить стихом продолжает внутри всех передряг и предательств, внутри всех войн и замирений, на фоне глобальных потрясений и личных неизбывных драм. И стихи становятся прочным (и, увы, таким тонким!) канатом, по которому поэт переходит жизнь над пропастью смерти: отважно, безоглядно и стремительно.

А если и любовь —

то всё одна и та же.

А если и печаль —

то только о тебе.

А если и мечты —

то не мечтаю даже.

Я не хочу измен

в простой своей судьбе.

и если этот мир

положен мне в награду

и если этот мир

тавром мне на плечо

возложен палачом —

иного мне не надо,

хоть со слезами, но…

«Ещё, – спрошу. – Ещё!»

Великая судьба

иль горькая судьбина —

года произведут

свой точный пересчёт.

Но даже если я

твой светлый рай покину,

и на пороге в ад

«Ещё, – спрошу. – Ещё!»

Поэт Людмила Ефремова… Помню её широко распахнутые цветочные огромные глаза, глаза цвета неба, а вернее, цвета весенней фиалки. Она глядела так же, как пела. Её голос, нежный и сильный, когда она читала стихи, превращался в чудесный природный вокал, и стихотворение обретало очарование архаического, почти античного, забытого мелоса. Но перед нами – при всём изяществе стиля и образной и семантической грациозности – современный художник. Миле были внятны все дымные, кровавые и остросюжетно-необратимые приметы Времени, в котором она жила. Ведь она была журналисткой – а это значит, свидетелем. «Свидетельствую, ибо истинно»[1]. И да, конечно, «…блажен, кто посетил сей Мiръ в его минуты роковые»