Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова

(Ф. И. Тютчев). Со всей громадной сердечною чашей своей Вечной Женственности (ею она была одарена безмерно), Мила насквозь видела, как некий духовный рентген, рок преступления и обречённость возмездия. Стиховою фантазией, вольным полётом поэтики она спасалась от пытки безжалостной документальностью, от болевого порога жёсткой и жестокой правды.

В традиции русской поэзии – сражаться стихом.

Но в традиции русской поэзии и утешать стихом. И перевязывать стихом раны. И прощать стихом прегрешения. И молиться стихом – сиречь самою любовью – на пороге гибели о бесконечной жизни.

Ничего не будет, слышишь?

Будет так же, как всегда,

Тот же ветер биться в крышу,

Замыкая провода.

Те же вымокшие сени,

Перекошенный венец,

И любовь – из опасенья

Не отчаяться вконец.

Прозаик Людмила Ефремова… А чем проза отличается от поэзии? Как говорил Максимилиан Волошин, проза – стихи, записанные в строчку, а поэзия – проза, записанная в столбик. Шутки шутками, но личность человека неделима; у ритмики прозы, у её вербального наполнения свои законы, кто же спорит, но если в прозе автор перестаёт быть поэтом, проза теряет смыслы: то, ради чего её создают. Мила – поэт и в прозе; прозу ей было легко писать – журналистская школа помогала в композиции, в разработке сюжета; но ведь искусство – это чувство, а чувство есть чистая поэзия, и ей Мила никогда не изменяла.

«Человек лежал на жёлтом песке. В ногах у него колыхалось синее море. Над головой висело синее небо. В синем небе летела белая птица. Ей это трудно удавалось – трудно лететь в висящем небе. Птица усердно махала крыльями, словно пытаясь перелистнуть слипшиеся страницы. Человек поднялся с песка прямо в синее небо и полетел рядом с птицей, помогая ей перелистывать страницы. Он не заметил, как сам превратился в эту белую птицу, но, когда понял, синее море уже лежало под ним, заливая видимое пространство от края до края, небо расширилось и потеряло границы. Оно поднялось вверх, изогнулось куполом, уходя краями в бесконечность. (…)»

Прожить жизнь во взлёте или в падении?

Прожить жизнь в пути к вершине, в синие небеса – или в мучительной дороге в пропасть забвения, в чёрную яму никому-ненужности и бессмыслицы?

Жизнь непонятна нам, живущим. Ещё более непонятна смерть. Мы все боимся смерти; мы не хотим о ней и говорить, и думать; мы делаем её нравственным табу; но не проходит и дня, чтобы мы не говорили, пусть шёпотом, о ней и не помышляли о ней, хоть краем сознания.

Поэт переступает Порог. Боже, как жаль расставаться! Я не сделал всего, что хотел. Я ещё не надышался. Я ещё не сказал любимому человеку, как беспредельно я люблю его. Что со мной будет там, за Порогом? Ждёт ли там жизнь? Разве смерть – пустота? Зачем Мiръ устроен именно так, не иначе? И что я, поэт, могу сделать ещё для моего Мiра, ведь завтра я его покину навсегда?

Я могу – спеть.

Мою последнюю песню…

А завтра она станет первой.

Для тех, кто завтра – на землю – придёт.

Вот свет, за которым кончается дом.

И дом, за которым кончается свет.

И нам говорить уже можно о том,

Чего нет в помине и в памяти нет.

Там чёрным асфальтом застыла река.

Там в каменном небе висят облака.

Там мёртвою хваткой сжимает рука

Века.

Но ты, за которым кончается жизнь,

И жизнь, за которой окончишься ты, —

Всего лишь томление сжатых пружин?

Всего лишь могильные в лентах цветы?

Пусть солнце устало сойдёт в облака.

Пусть так же бессильно повиснет рука.

Но кто-то ж поднимет заздравный бокал!

Пусть так!

А ты, за которым кончается жизнь,

В дому, за которым кончается свет,

Возьми себя в руки

и продержись.

Привет!

Елена Крюкова,

поэт, прозаик и искусствовед,

член Союза писателей России

Миланечке

Прогуливаясь чинно по бульварам

на склоне остывающего дня,

какой бы мы смотрелись славной парой,

когда б ты не покинула меня.

Лучи заката нам бы лица грели,

ложились листья под ноги, шурша,

и мы бы вместе не спеша старели

и уходили в вечность не спеша.

Когда бы мне тебя на этом свете

подольше задержать хватило сил,

как был бы каждый новый стих твой светел,

какие б тайны для меня открыл!

Мой друг, мне несказанно одиноко!

До хруста сводит скулы немота.

Душа, как в перевёрнутый бинокль,

глядит, скользя по избранным местам

свиданий наших, споров и скитаний,

рассматривая радости вразброс,

сводя с ума от сонного дыханья

и запаха рассыпанных волос.

Мой друг! Ты завещала – продержаться.

Как видишь, я держусь – ещё, пока.

И эти листья, что, шурша, кружатся,

и этот остывающий закат,

пьяня хмельным сентябрьским настоем,

ещё спасают душу от трухи.

И, кажется, бормочутся порою

твоих небес достойные стихи.

Михаил Песин, 2023 г.

Шла, тихонько напевая

Шла, тихонько напевая

Шла, тихонько напевая,

башмачками топоча,

на везенье уповая,

оглянулась сгоряча.

Непоспешна, небезгрешна,

но наивна испокон,

спелой ягодой-черешней

закатилась на огонь.

Погостила, погрустила,

обсушила два крыла,

свет неслышно погасила

и ушла, как не была.

Шла, тихонько напевая…

«Мы пели часто бестолково…»

Мы пели часто бестолково.

Мы пили часто, бестолково,

по подворотням и столовым,

что было и тогда не ново.

Мы пили часто – пели чисто.

Овалов наши хризантемы

светились нежно и лучисто