От перестройки до Путина. Третья русская смута - Александр Георгиевич Мосякин

а Советский Союз на пике своего могущества не мог себя прокормить. Это подрывало веру народа и мира в советский коммунизм, так как люди задавали себе простой вопрос: куда может завести всех страна, обладающая половиной мировых черноземов и не способная прокормить себя, тогда как ее «загнивающие» враги кормят и снабжают всем себя и всех? Не знаю, задавали ли себе этот вопрос кремлевские небожители, но описанные события уже ударили набатным колоколом по СССР, хотя интеллигенция тогда еще пела песни про комиссаров в красных шлемах, а в народе жила вера в правоту советского исторического пути. Вдохновляли и окрыляли народ не речи Хрущёва, а улыбка Гагарина.

От великой цели до анекдотов

И вот минуло двадцать лет. Ситуация в Советской стране и мировоззрение людей кардинально изменились. О коммунизме никто не вспоминал, а исторический оптимизм времени первых полетов в космос улетучился как утренний туман. Во всех слоях общества нарастало недовольство существующим положением дел и подспудно – существующим общественным строем с правящей коммунистической партией во главе. Возникло открытое диссидентское движение, спровоцированное вторжением войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года, хотя оно было крайне малочисленным. Зато пассивная оппозиция советской власти, представлявшей собой диктатуру вырождавшейся коммунистической партократии, охватила все этажи и слои советского общества, включая правящую элиту. Вот что после развала СССР признал многолетний работник ЦК КПСС К.Н. Брутенц, бывший в 1980-е годы заместителем заведующего Международного отдела ЦК, курировавшего и финансировавшего мировое коммунистическое и рабочее движение: «Происходила своеобразная деидеологизация руководства (и кадров в целом), эрозия его марксистско-ленинской идейности, в верности которой клялись более всего. Причем в этом процессе – как это ни выглядит парадоксально – руководство и [партийный] аппарат опережали значительную часть общества». В результате этого молчаливого лицемерия «идеология становилась маской, скрывавшей безыдейность вождей».

Во всех советских городах красовались плакаты: «Мы строим коммунизм!» Все съезды КПСС заканчивались пламенным призывом: «Да здравствует коммунизм!» Но на самом деле никто в коммунизм не верил. Однажды брат Леонида Брежнева, Яков, спросил его: «Будет ли когда-нибудь коммунизм?» И тот ответил: «Ты это о чем, Яша? Какой коммунизм?! Царя убили, церкви уничтожили, нужно же народу за какую-то идею зацепиться». Советские вожди хотели заменить веру в Бога – верой в коммунизм, и эту идею, как лапшу, вешали на уши людям, хотя сами, не веря своим же лозунгам, жили в свое удовольствие под маской созидания рая на земле.

Это лицемерие и ложь народ чувствовал, и жить в атмосфере вранья не хотел, тем более, что с годами разница между декларируемыми идеалами и реальностью росла, а уровень жизни падал, особенно в сфере снабжения продовольствием и товарами народного потребления. Вся страна шпарила анекдоты про компартию, ее вождей и тот самый коммунизм, который партия обещала построить. Народ шутил, что коммунисты не знакомы с учением академика Павлова, иначе они бы сначала испытали коммунизм на собаках. Ни одно застолье не обходилось без политических анекдотов. И хотя в застольных компаниях сидели сексоты, это не останавливало остряков, сыпавших как из рога изобилия анекдотами антисоветского свойства. Вот характерный анекдот той поры.

Сияющий Абрам приходит домой и говорит жене:

– Сарочка, у меня сегодня большой день. Давай его отпразднуем, выпьем шампанского, посидим.

– А в чем дело? – поинтересовалась Сара.

– Я в партию вступил, – торжественно возвестил Абрам.

Сара на него взглянула и, понурив очи, сказала:

– Вечно, Авраша, ты куда-нибудь вступишь, то в дерьмо, то в партию.

Откуда такие анекдоты брались, никто не знал, но их было немереное количество. Говорили, что в КГБ есть специальный отдел, который сочиняет анекдоты и «вбрасывает» их в народ. Анекдоты служили паровым клапаном, через который спускались негативные настроения общества, а они со временем только росли.

В Советском Союзе были всенародные праздники – Новый год и День Победы. Были большие религиозные праздники – их празднование властью не одобрялось, но люди Рождество, Пасху и Троицу праздновали, ходили в эти дни на могилы предков и тайком крестили детей (как это сделала моя бабушка, окрестив меня втайне от партийца-отца). Были профессиональные праздники, и были партийно-государственные праздники – 1 Мая и 7 Ноября. К этим дням газета «Правда» публиковала призывы ЦК КПСС к советскому народу, и когда люди проходили в праздничных кумачовых колоннах перед трибунами, где стояло партийное и советское руководство, «разбавленное» передовиками производства и ветеранами Великой Отечественной войны, то из репродукторов, забивая бравурные марши, торжественно-радостно неслось: «Под знаменем марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма, под мудрым руководством Коммунистической партии, вперед к победе коммунизма! Ур-р-а-а-а, товарищи!!!» В ответ надо было бодро кричать: «Ур-р-а-а-а!!!» А мы – студенты старейшего в СССР Грозненского нефтяного института – в ответ хором, хотя негромко, посылали партийных бонз и их призывы на три буквы. А потом шли к кому-то в гости – пили, ели, веселились, влюблялись. И всё это жизнерадостное веселье не имело никакого отношения к самим официозным праздникам, они были только поводом для общения. Так было везде и всюду. Люди жили своей обыденной жизнью со всеми ее радостями и горестями, а над ними довлела идеология «из репродуктора», от которой народ тошнило, потому что она изжила себя.

Солнцем этой идеологии был Ленин, обожествление которого, начатое еще при Сталине, превратилось в новую языческую религию. Партийные гимнописцы слагали гимны во славу земного божества. Их было много. Слова одного из них на музыку Серафима Туликова мне запомнились на всю жизнь. Представьте себе: большая сцена, на ней стоит солист Большого театра Павел Лисициан, за ним по диагонали – стоголосый хор в два ряда, за которым, переливаясь, колышется огромный красный кумач, и все они величаво-торжественно поют:

Солист: Ле-е-е н-и-и-н

Хор: Ленин

Солист: Это мечты-ы-ы…

Хор: Это мечты цветенье

Солист: Ле-е-е-н-и-и-н

Хор: Ленин

Солист: Это побе-е-е…

Хор: Это побе-е-ды ча-а-ас

Солист: Славься в века-а-а-ах Ле-е-е…

Хор: Славься в веках Ленин

Солист: На-а-а-ш…

Хор: На-а-а-а-ш дорогой Ильи-и-и-и-и-ч

Вместе: Ленину сла-а-а-ва-а-а-а! Партии сла-а-а-ва-а-а-а! Слава в века-а-а-а-а-ах! Сла-а-а-а-ва-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Это разительно похоже на гимн древних египтян богу солнца Ра, только там вместо Ленина – египетский бог, а вместо «мечты цветенье» – «цветение лотоса». С тех пор, когда я вижу ленинских идолов, стоящих во всех российских городах и весях на фоне «цветущего» и «пахнущего» капитализма, мне хочется подойти к ленинскому постаменту и приклеить табличку: «Мечты цветенье. 1870–1924».

Маразматический культ вождя порождал такую же реакцию на него. Артис,