Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

— Опять заладила… — проворчал технолог Панков, член партбюро. — Скажи что-нибудь новое…

Но не только Людмила — на фабрике вообще никто не мог сказать ничего нового. «Не может быть!» «Разве это доказательство?» «А шоколад как же?»

— Девчата просят помочь, — сказала Людмила. — Целую петицию написали. Говорят, нельзя в беде оставлять. Ни за что, говорят, так не оставим. Хорошая она девчонка, Валька… Любят ее… Мое мнение — выделить защитника от общественности, и пусть отдают нам на поруки.

— Я против! — сказала Мария Максимовна. — Да, я против, — тихо повторила она. — Если б Валя созналась, если б она объяснила, что с нею случилось, мы бы простили ее, ведь правда? А сейчас что получается? Она ни в чем не сознается… Говорит, что ей подложили. Но кто у нас будет этим заниматься? Нет уж, пусть решает все суд…

— Правильно, — сказал редактор. Пусть суд решает!

— Лешку жалко, — вздохнул Панков.

4.

Только Панков упрямо называл Горелова Лешкой. Все остальные в глаза, и за глаза звали его Алексей Сергеевич. А было Горелову всего двадцать четыре, и работал он на фабрике без году неделю: его прислали сюда сразу после института.

Горелов не напускал на себя солидность, не качал многозначительно головой, как это делали некоторые молодые инженеры. Всегда чисто выбритый, сутуловатый, немного застенчивый, словно стесняющийся своего возраста, он был сдержан, немногословен и точен. Если говорил «сделаю» — делал. Если просили помочь — помогал. В нем была настоящая деловитость, и все это чувствовали. Невозможно было представить себе, чтобы кто-то фамильярно хлопнул его по плечу или небрежно от него отмахнулся. Его звали по имени-отчеству, и в этом не было ни особой почтительности, ни иронии, ни отчужденности.

Алексей Сергеевич… А как же иначе?

Он держался просто, никого не сторонился. Только не ходил обедать в столовую: не позволяла язва желудка. Когда все уходили на перерыв, он уединялся где-нибудь в уголке и доставал из папки завернутый в белоснежную салфетку завтрак. Ел он, оглядываясь по сторонам: ему почему-то казалось неловким выставлять на показ эту мамину заботу. Он ведь был уже взрослый, инженер, Алексей Сергеевич…

— Можно с вами познакомиться? — услышал он за своей спиной, когда однажды, уткнувшись в газету, дожевывал бутерброд.

Он обернулся. Девушка в тренировочном костюме смотрела на него внимательно и немного вызывающе. Жидкие хвостики косичек смешно торчали из-под ее платочка. Она протянула руку, представилась:

— Данилова Валя. Культсектор фабкома. Хочу вас спортом охватить… Вы спортом-то занимаетесь?

— Как вам сказать, — растерялся Горелов и встал с недоеденным бутербродом в руке. — Пожалуй, нет… Разве только шахматами.

— Шахматы — не спорт, а наука! — уверенно заявила Валя. — Я про настоящий спорт говорю, понимаете?.. Вы подумайте, в какую секцию вас записать, и завтра скажите. Ладно?..

К удивлению Вали, Горелов записался сразу в две секций: плавания и баскетбола.

Спортзал был наискось от фабрики. Стоило только перейти дорогу, натянуть облегающий тело трикотиновый костюм, накрепко зашнуровать белоснежные кеды, и сразу откуда-то приходило ощущение удивительной легкости, шаг делался стремительным и упругим, плечи расправлялись сами собой. Горелов уверял, что на тренировке он молодеет на двадцать лет. «Это уж чересчур, — улыбалась Валя. — Сколько же тогда тебе получается?» Она всегда сидела в зале, когда тренировался Горелов, и подбадривала его. «Выше, выше, не робей!» — кричала она, кода неумело пущенный им мяч падал, не долетев до корзины. Или ругалась: «Мазила! Головой работать надо! А еще инженер…»

Тренер кусал губы, сдерживая улыбку. Он не делал Вале замечаний и не просил удалиться. Он понимал, что назвать ее «посторонней» было бы не совсем точно.

Кончались занятия. Валя терпеливо ждала, когда Горелов примет душ и они вместе выйдут на улицу. Они шли в пальто нараспашку и вспоминали все подробности его очередных мазков. Они так смеялись, что прохожие оборачивались и укоризненно качали головой. Они могли взяться за руки и ни с того ни с сего рвануть стометровку прямо по тротуару. По средам и субботам они ходили плавать в открытый бассейн. В морозном воздухе висело густое облако пара. Еще издали было видно, как по нему метались маленькие тени. Где-то в середине его играла музыка.

Это казалось почти фантастикой: на любом морозе, даже самом сильном, можно было спокойно раздеться и ринуться в воду — подогретую, дымящуюся… Можно было нырять, брызгаться, лечь на спину и смотреть на холодные звезды, на прикрытую дымкой луну… Можно было подпрыгнуть, глотнуть сухой и колючий воздух, снова нырнуть и саженками поплыть дальше…

«Здорово! — изумлялся Горелов. — Ей-богу здорово». Они шли рука в руке, не чувствуя ни мороза, ни ветра. Возле метро толстая краснощекая женщина продавала мороженое. Она пританцовывала и хлопала себя по бокам огромными рукавицами. Горелов покупал у нее пломбир, заглатывал свою порцию чуть ли не целиком и покупал еще. Мороженое — это была его слабость.

Валя говорила: «Вредно». «Безусловно», — соглашался Горелов и украдкой целовал ее в щеку. Потом они долго блуждали по безлюдным переулкам, оглашая морозную тишину всплесками беззаботного смеха. Целовались и заглядывали друг другу в глаза…

Иногда они с Валей ходили в общежитие, к ее подругам по цеху. В небольшой комнатке, где стояли четыре кровати, тумбочки и стол, сразу становилось тесно. Откуда-то приносили гитару, и нестройный хор пел до хрипоты. Валя дирижировала и сама пела громче всех. Когда петь надоедало, Горелов с мрачным видом начинал рассказывать забавные истории из студенческой жизни. Было смешно.

Подруги отводили Валю в коридор, шептали «поздравляем», подмигивали — «молодец», а между собой говорили — «счастливая!».

Только Аня Кулагина не хохотала, не шушукалась и даже не пела. Она сидела, сгорбившись, в углу на крохотной табуреточке и молчала. «Чего это она?» — поинтересовался как-то Горелов. Ему не хотелось, чтобы рядом кто-то грустил. «Не обращай внимания, — сказала Валя, — она всегда такая. Тихоня…»

По воскресеньям Валя сама ненадолго становилась тихоней. В эти дни она обедала у Гореловых. Горелов встречал ее в передней, выутюженный, накрахмаленный. С неизъяснимой робостью переступала она порог его комнаты, оглядывая полки с книгами, заваленный чертежами стол, портрет седого полковника во весь рост — погибшего на войне отца. Горелов тормошил ее, пытаясь развеселить. Ничего из этого не получалось. Но входила мама, забирала Валю с собой на кухню, и скоро оттуда, через плотно закрытую дверь, вперемежку со звоном посуды, потрескиванием кипящего масла, гудением и свистом водопроводной струи начинал долетать Валин голос. Радостный, возбужденный…

Они садились за стол. Мама доставала из старенького буфета графин с домашней наливкой. «За