Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

— На счастье, — говорила мама и чокалась, улыбаясь.

5.

Октябрь. Еще совсем тепло. В окна нового клуба заглядывает рыжее солнце. На бульварах догорают жирные георгины. Палые листья шуршат и пружинят под ногами и после прошедшего утром дождя пахнут мокрой лесной прелью.

Валю судят показательным судом в фабричном клубе в главном зале — огромном, с эстрадой, с колоннами, ложами и балконом. И весь он полон до отказа, и гудит, как воскресный базар.

На эстраде — стол, покрытый красной скатертью. За столом — судьи. А сбоку, под конвоем, затихшая, белая-белая, с округлившимися немигающими глазами — Валя Данилова.

— Не брала я ничего, — выдавливает она из себя деревянными губами. — Подсунул кто-то…

Ну кто, кто? Кому это нужно? Зачем?

Валя не знает. Она сама задает себе эти вопросы и не может ответить на них, потому что нет у нее врагов, потому что, как ни старайся, все равно не догадаться, какой подлец или злой шутник мог затеять такое.

Случайность? Ошибка? Трудно поверить. Шоколад был и в сумке, и в шкафчике. Это что — просто совпадение? Да еще шоколад, который прошел через ее цех! Да еще в тот день, когда дома собираются гости!.. Да еще спешила, сумку открывать не хотела… Есть Михеич, есть рабочие, которые видели это своими глазами.

— Что они, лгут?

— Нет, они не лгут.

— Значит, как же?..

Валя молчит.

Зал молчит.

Тишина. Даже не верится, что бывает такая тишина.

А потом был приговор.

«Все улики налицо… — прочитал судья. — Ни одного довода против… А подсудимая не раскаивается, не осознает…»

— Мамочка, не плачь! — крикнула Валя. — Я скоро вернусь, вот увидишь…

Голос ее дрогнул. Она стала всматриваться в полутемный зал, перебегая взглядом с одного лица на другое. Она даже вытянула шею, но так и не нашла того, кого искала.

Горелов сидел в глубине балкона, подперев рукой голову. С самого утра он не проронил ни слова.

Когда огласили приговор, мать потянула его за рукав:

— Пойдем, сынок… Что ни делается, то к лучшему. Видишь, какая она оказалась… Хорошо еще, что вовремя узнали…

6.

Перед тем как осужденных отправляют в колонию, им дают свидание с родными и близкими. Горелов на свидание не пошел. Он только послал записку: «Мне очень хочется верить, что все это неправда».

Слово «неправда» было подчеркнуто один раз.

«Очень» — два.

7.

В общежитии, в той комнате, где жили Валины подруги, снова собирались вечерами. Шумно усаживались на кровати, на стулья, на подоконник, пытались шутить. Но почему-то не пелось и вообще было невесело.

Часто вспоминали Валю. Спорили, справедливо ли ее осудили. Не слишком ли строго? Одни говорили: «Что же, по головке гладить?! Украла — пусть сидит…» Кто-то сказал, что раньше у вора отрубали руку. Был вроде где-то такой закон. Руку! А тут — что?.. Отсидит — и все. Не так уж страшно…

Но большинство сходилось на том, что тюрьма — это страшно. Надо постараться, чтобы Валя поскорей вернулась. Наверно, она сама уже все поняла, осознала. Наверно, плачет навзрыд и стыдится просить помощи. Ведь она гордая. Ну, оступился человек… Конечно, оступился… Исправится… Надо помочь. Что она — убийца? Бандит какой-нибудь?

Решили написать письмо — от всего коллектива — и послать его куда следует. Писали долго, черкали и исправляли, стараясь ничего не забыть.

«Мы просим помиловать т. Данилову и простить ей на первый раз ее преступление, в котором она теперь, конечно, горько раскаивается». Так кончалось это письмо, под которым стояли десятки росчерков и загогулин — подписи.

Не было еще подписи Горелова — ему ничего не говорили. После всей этой истории Валины подруги избегали его.

Горелов, который и раньше не отличался многословием, теперь стал совсем замкнутым и серьезным. Он оставался таким же подтянутым, аккуратным, таким же внимательным — пожалуй, даже больше, чем прежде. Он вовремя приходил и вовремя уходил. Ничего не изменилось. Разве что спорт забросил. А так — все по-прежнему.

Девчата ждали, что он сам придет к ним в общежитие, погорюет вместе с ними, поможет разобраться.

Но он не приходил.

«Переживает, — решили девчата. — Мы его стесняемся, он — нас. Надо бы сходить к нему, поговорить. Может, письма от Вали есть…»

Стали спорить — кто пойдет. «Ладно уж, давайте схожу… — вызвалась Аня Кулагина. — Эх вы, трусихи…»

Встречаться с Гореловым на фабрике Аня не захотела. Вечером после работы она пошла к нему домой.

Горелов был один, чертил.

— Есть что-нибудь от Вали? — быстро спросил он, как только Аня разделась.

— У нас ничего, — сказала Аня, — а у вас? Меня девочки послали узнать…

— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся Горелов. — Давайте не будем об этом. Совсем. Расскажите, что у вас хорошего…

Аня молчала.

— Давайте включим магнитофон… Или вот фотографии интересные… Чаю хотите? Я теперь сам хозяйничаю: мама в больнице… Сердце у нее…

Аня пошла на кухню. Она поставила чай, вымыла посуду. Вооружившись тряпкой и щеткой, она быстро уничтожила в комнате все следы холостяцкого беспорядка.

— Боже мой, спасибо… — растроганно сказал Горелов.

— А как же иначе, — виновато улыбнулась Аня. — Алексей Сергеевич, как же иначе?.. Что ж вам, пропадать?.. Завтра я снова приду, не беспокойтесь. Маме вашей передачу снесем. И не благодарите меня, пожалуйста…

Назавтра она пришла снова. Потом еще, и еще…

8.

— Алексей Сергеевич, миленький, я вас очень, очень люблю… Если бы вы знали, как я вас люблю… Нет, вы этого не знаете… Я полюбила вас, как только увидела… Только увидела, и чувствую — все!.. Помните, как вы к нам первый раз в общежитие пришли? Вы еще рассказывали, как шпаргалку на экзамене товарищу передавали, а он все равно засыпался… Неужели не помните?.. Вы тогда в куртке коричневой были, на молниях. Много-много молний, помните? Я просто даже не знала, что это со мной делалось тогда. И потом, и все время… Я ведь никогда никого не любила… Вас первого, и на всю жизнь! Нет, нет, не спорьте, я точно знаю!.. Алексей Сергеич, миленький, ну, что вы такое говорите… Ну, что мне для вас сделать, Алексей Сергеевич, скажите!.. Я просто не знаю, что мне для вас сделать… Только вы не смейтесь, ладно?.. Алексей Сергеич, миленький, не смейтесь… Вы презираете меня? Ну да! Это вы просто так говорите! Вы же добрый… Мужчины не любят, когда девушки признаются первые. Уж это факт… Первой признаваться нехорошо,