Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

место. Система отношений между польско-литовским государем и прусским герцогом, а также характер их взаимодействия сами по себе уже становились объектом исследований[7], однако место Ливонии в их реализованных и нереализованных политических амбициях, мотивах, планах и непосредственных действиях все еще нуждается в уточнении.

Историография

В исторической науке до сих пор нет специального исследования по истории отношений Польско-Литовского государства с Ливонией, хотя никто из исследователей, занимавшихся историей Ливонской войны, не отрицал существования в политике Ягеллонов особого «ливонского вопроса». В польской и немецко-прибалтийской историографии XIX — начала XX века внимание польского короля к Ливонии традиционно объяснялось желанием противодействовать усилению Москвы и укреплению ее позиций на побережье Балтики[8]. И. Лелевель дополнил концепцию, обозначив связь балтийской политики со взаимоотношениями Польши и Литвы касательно заключения новой унии[9]. В развернутом виде эта позиция была представлена в работах С. Карвовского[10], а также в трудах немецко-прибалтийских исследователей Г. Мантейфеля[11], О. фон Рутенберга[12], А. фон Рихтера[13], Т. фон Шимана[14], Л. Арбузова[15]. Замечательную работу в своем «Очерке истории строя Польши» провел С. Кутшеба[16], с правовых позиций рассмотрев ливонскую политику Ягеллонов в контексте развития взаимоотношений между частями унитарного Польско-Литовского государства. Картину взаимоотношений Польши и Литвы с ближайшими соседями дополнили вышедшие в начале XX века монография Я. Натансон-Леского, посвященная образованию восточных границ Литвы[17], а также специальная работа А. Шеленговского, в которой ливонский вопрос представлен в широком контексте борьбы за контроль над Балтикой[18]. Основой для вышеуказанных работ по истории Ливонии стали поистине монументальные публикации фондов шведского и рижского архивов, осуществленные К. Ширреном и Ф. Бинеманном[19], остающиеся актуальными и в современной исторической науке.

В 30-70-е годы XX века заметен значительный рост интереса исследователей к истории Балтийского региона и вопросам экспансии в целом. В этот период увидели свет работы В. Чаплиньского[20], К. Лепшего[21] и В. Конопчинского[22]. В монументальном труде К. Нейтмана о договорах прусского Ордена 1230–1449 годов отражена динамика развития польско-прусской границы от размытой «рубежной зоны» до условно маркированной линии, сложившейся под влиянием войн, локальных конфликтов, ревизий и демаркаций, дополненное специальным исследованием Г. Роде о восточной границе Польши[23]. Тему конкретно ливонско-литовской границы затрагивал Й. Пфитцнер в своем исследовании о литовском князе Витовте[24], а также Й. Нёбель и К. А. Люкерат в связи с описанием внешней политики верховных магистров Михаэля Кюхмайстера фон Штернберга (1414–1422) и Пауля фон Русдорфа (1422–1441)[25]. Отношения Великого княжества Литовского с Польшей, Тевтонским орденом и Россией в контексте унии Польши-Литвы были обобщены в исследовании М. Хелльманна[26]. Оригинальный взгляд представлен в монографии С. Бодняка, посвященной анализу амбиций Польско-Литовского государства как «неудавшейся» морской державы, стремившейся создать собственный флот в Балтийском море[27]. Однако, несмотря на то что в ряде исследований проблема установления и изменения межгосударственных рубежей признается определяющей для понимания характера политического взаимодействия держав прошлого[28], на данный момент специального исследования о пределах Ливонии и Великого княжества Литовского не существует.

Исследованию проекта инкорпорации Ливонии посвящена замечательная статья Я. Олевника, обозначившего практический механизм включения Ливонии в состав владений Ягеллонов[29]. Поднятую Олевником тему впоследствии продолжил Я. Виячка в своем исследовании о деятельности прусского дипломата Ахасвера фон Брандта[30]. Нельзя не отметить обстоятельный труд Ю. Ясновского[31], посвященный виленскому воеводе Николаю Радзивиллу Черному (1544–1565), фигуре знаковой не только в контексте истории Литвы, но и сыгравшему важную роль в деле инкорпорации Ливонии. Огромный вклад в изучение развития ливонского конфликта внесли скандинавские исследователи К. Расмуссен[32] и Э. Тиберг[33], описавшие международный контекст Ливонской войны и экономические интересы Польско-Литовского государства в восточной Прибалтике. Изучению предпосылок Ливонской войны, включая мотивы действий Польской Короны и Литвы, посвящены работы Н. Ангерманна (Германия) и В. Урбана (США)[34], солидарных во мнении, что активность Сигизмунда II Августа в Прибалтике была обусловлена стремлением сдержать внешнеполитические амбиции России и тем самым предотвратить угрозу Великому княжеству Литовскому с его стороны. Аналогичная позиция прослеживается и в поздней польской историографии, в работах X. Виснера, Е. Клочовского, X. Ловмяньского и К. Петкевича[35]. Отдельно стоит упомянуть статью литовского историка В. Станцелиса, в которой автор представил качественный срез историографии, посвященной вопросу инкорпорации ливонских земель в состав владений Ягеллонов[36].

В числе зарубежных исследований настоящего времени стоит выделить работу современного немецкого историка Т. Ланге, изучающего влияние Реформации на историческое развитие Ливонии в целом[37]. Отдельного упоминания достойна статья немецкого историка С. Хартманна, в которой описан процесс избрания герцога Кристофа Мекленбургского коадъютором Рижского архиепископа и характер участия в «коадъюторском деле» Польско-Литовского государства[38]. Обширная библиография по политическим, экономическим и общественным процессам внутри Великого княжества Литовского представлена в монографии Г. Блащика[39]. Оригинальную постановку проблемы можно обнаружить в работах А. Рахуба, X. Люлевича и А. Закшевского, рассмотревших эволюцию правовой системы Литвы в контексте ее взаимоотношений с Польшей[40]. Конкретно ливонской политике последних Ягеллонов посвящены работы Ю. Хайде, также пришедшего к выводу о прямой взаимосвязи процесса поглощения Старой Ливонии и отношений Польши и Литвы касательно унии[41]. Важное место среди исследований нашего времени занимает прекрасная монография А. Н. Янушкевича, в которой дан обстоятельный анализ участия Великого княжества Литовского в борьбе за ливонское наследство, уделено большое внимание ходу военных действий и влиянию этого конфликта на внутреннее состояние Литвы и ее отношения с Россией[42].

В отечественной историографии ключевые представления о Ливонской войне были сформулированы в XVIII веке, когда стали появляться первые сочинения, посвященные изучению истории России[43]. М. М. Щербатов, обобщив в «Истории Российской» ход войны, закрепил за собой авторство термина «Лифляндская война»[44]. H. М. Карамзин впервые интерпретировал конфликт как попытку прорыва к Балтике в условиях торговой и культурной блокады Московского государства странами Запада[45]. Им же были отражены основные претензии русского царя к Ливонии — помимо неуплаты «юрьевской дани» также разрушение православных церквей и разногласия касательно титула Ивана IV. Концепция прочно закрепилась, став ключевой для отечественной историографии и почти без изменений сохранившись во всех последующих исследованиях о Ливонской войне[46]. В XIX веке вопрос об обстоятельствах гибели Старой Ливонии был серьезно исследован Г. В. Форстеном, вписавшим процесс распада конфедерации в контекст «битвы за Балтику» в XV–XVII веке[47]. Н. И. Костомаров, работавший в то же время, сформулировал оригинальную теорию, согласно которой ливонская кампания Ивана IV являлась логическим продолжением походов новгородцев и псковичей[48]. Интересна и весьма показательна позиция А. Ф. Гильфердинга, оправдывавшего территориальные претензии Ивана IV тем, что Балтика исконно являлась средой обитания славян[49].

Историография советского периода