Два эссе о воображении - Джордж Макдональд

место для его рожде­ния, но это, пожалуй, наивысший уровень близости его сознания и воли к возникающей идее. Если же обратиться к воплощению или откровению мысли, то и здесь человек творит формы, в которых выражает мысли, не более, чем творит сами эти мысли.

Ибо в каких формах человек может выражать свои мысли? Разве они не принадлежат природе? И хотя человек сотворен в теснейшей общности с этими формами, даже они не рождаются в его разуме. В го­лове возникает осознание, что та или иная форма уже является выражением той или иной стадии мысли или чувства. Ведь окружающий мир - это внешнее отображение состояния его разума, неиссякаемая со­кровищница форм, из которой он волен выбирать об­разцы - хрустальные кувшины, в которых будут хра­ниться его мысли и которые не надо разбивать, чтобы увидеть таящийся внутри свет. Смысл уже заключен в самих этих формах, иначе они не могли бы стать одеждами откровения. Бог сотворил мир так, чтобы он служил Его созданию и, помимо всего прочего, развивал то воображение, чьи потребности он при­зван удовлетворять. Человеку нужно лишь зажечь светильник внутри готовой формы: светом является его воображение, а не сама форма. Сияющая мысль делает видимой свою форму и через эту форму сама становится видимой[2].

Чтобы нагляднее пояснить, что я имею в виду, давайте возьмем отрывок из Шелли.

В поэме «Адонаис», написанной на смерть Кит- са, он представляет смерть как обнажительницу всех тайн и говорит:

Жить одному, скончаться тьмам несметным.

Свет вечен, смертны полчища теней.

Жизнь - лишь собор, чьим стеклам разноцвет­ным

Дано пятнать во множестве огней

Блеск белизны, которая видней,

Когда раздроблен смертью свод поддельный[3].

Перед нами поистине новое воплощение, и если, прочтя эти строки, читатель хотя бы на миг не ощу­тит возвышенности смерти, у него что-то не так либо с сердцем, либо с разумом. Но разве Шелли сам со­творил этот образ? Или он только сложил его в соот­ветствии с гармонией истин, уже воплощенных в от­дельных элементах? Ведь сначала он берет произве­дения других людей - в стекле, в красках, в куполе собора - и с их помощью показывает, что жизнь ко­нечна, хотя и возвышенна, и является исследованием, пусть даже прекрасным. Затем он представляет веч­ность в виде небесного купола, простирающегося над куполом из разноцветного стекла, - ведь небо всегда считалось подлинным символом вечности. Эту часть образа он обогащает, придавая небу белизну, то есть единение и блеск всех цветов. Наконец, он рисует Смерть, которая несет одновременно разрушение и откровение, шагая в вышних сферах прямо по цвет­ному пузырю жизни и раздавливая его, чтобы чело­век смог увидеть, что лежит за его пределами, и узреть истинное, одновременно бесцветное и соеди­няющее в себе все цвета.

Но хотя человеческое воображение не может не пользоваться уже приготовленными для него форма­ми, оно действует так же, как Божье воображение в том, что закладывает в форму мысль. И если для че­ловека воображение - то же самое, что творение для Бога, то, по идее, оно должно участвовать во всех сферах человеческой деятельности. Так оно и есть, причем, к гораздо большей степени, чем принято считать.

Вряд ли кто-нибудь (по крайней мере, в наше время) станет спорить с тем, что воображение цар­ствует, например, в сферах поэзии; однако не все го­товы признать, что воображение участвует в созда­нии нашего языка ничуть не меньше, чем, в написа­нии «Макбета» или «Потерянного рая». Половина нашего языка - это работа воображения.

Ибо как двоим договориться о названии той или иной мысли или чувства? Как одному показать дру­гому то, что невидимо глазу? Конечно, он всегда мо­жет показать внутреннюю работу ума с помощью своего лица - этого живого, вечно меняющегося сим­вола, который Бог повесил перед незримым духом, - но без слов лицо сможет отразить лишь сиюминутное чувство. Если мы попробуем лишь с его помощью передать что-то интеллектуальное или историческое, то будем постоянно вводить других в заблуждение, и даже выражение самого внутреннего чувства посто­янно будет толковаться неверно, особенно что каса­ется его причины и объекта; так что это немое пред­ставление становится не только бессловесным, но и бессмысленным.

Допустим, человек осознает в себе какое-то но­вое движение. Вместе с ним приходит одиночество, ибо человеку хочется поделиться мыслями с другом, но он не может этого сделать; он заперт в бессловес­ности. Так

Не сомкнет нависших век;

Изведется человек;

Девять девятью седьмиц

Будет чахнуть, бледнолиц[4].

Но первое мгновение его замешательства может стать и моментом его освобождения. Страдальчески оглядываясь вокруг, он неожиданно видит матери­альную форму своего нематериального состояния. Перед ним стоит его мысль! Бог помыслил ее до него и поместил в мир ее образ, готовый к использованию. Говоря более прозаическим языком, человек, огляды­ваясь вокруг себя, почти сразу же начинает видеть формы, движения природы, какие-то соотношения между ее формами или между этими формами и со­бой, которые напоминают ему то, что происходит у него внутри. Он берет это в качестве символа, как одежду или тело для своей незримой мысли, показы­вает его другу, и друг понимает его.

Каждое слово, употребленное так в новом значе­нии, отныне, в этом новом своем качестве, рождается от духа, а не от плоти, от воображения, а не от разу­ма, подчиняясь отныне новым законам роста и изменения.

«Неужели ты думаешь, - пишет Карлайл в трак­тате «Теперь и прежде», - что прежде Чосера не было поэтов? Что не было ни одного сердца, пылающего мыслью, которую невозможно удерживать внутри, но для которой нет слова и приходится придумывать, выковывать новое - то, что ты называешь метафорой, тропом и так далее? Самое холодное слово было не­когда пламенной новой метафорой и отважной рис­кованной оригинальностью. «Самое твое внимание, разве оно не значит принимание?» Представь себе этот умственный акт, который все сознавали, но ко­торого еще никто не назвал, — когда этот новый «по­эт» впервые почувствовал, что он вынужден и дове­ден до того, чтобы назвать его! Его рискованная ори­гинальность и новая пламенная метафора была при­знана удобоприемлемой, понятной и остается нашим названием для этого акта до сего дня»[5].

Итак, все слова, принадлежащие внутреннему миру разума, рождены воображением и изначально являются поэтическими. Однако чем лучше любое из них служит нуждам человечества, тем быстрее оно теряет свой поэтический характер через частоту упо­требления. В нем перестают видеть символ, и оно становится