Два эссе о воображении - Джордж Макдональд

просто знаком. Таким образом, тысячи слов, изначально поэтических и обязанных своим существованием воображению, утрачивают жизнен­ную силу и застывают в мумии прозы. Поэзия пред­шествует прозе не только в литературе; поэзия явля­ется источником всего языка внутреннего мира, будь то язык страсти или метафизики, язык психологии или человеческих стремлений. Поэзия - это не воз­вышение прозы; наоборот, проза появляется, когда тысячи крылатых слов «сминаются в простую глину»[6], и лишь изредка, подобно прелестным осколкам ушедших веков, какой-нибудь любитель речи выка­пывает одно из них и подносит к свету, чтобы пока­зать, как играют цветами его многоразличные слои и грани.

Ибо мир - простите за столь приземленный об­раз - это человек, вывернутый наизнанку. Все дви­жения его разума находят свои символы в Природе. Или, если воспользоваться другой, более философ­ской, но не менее поэтической фигурой, мир - это чувственный анализ человека и посему представляет собой неиссякаемый гардероб для облачения челове­ческой мысли. Возьмите любое слово, выражающее чувство, душевное волнение, - возьмите хотя бы са­мо слово «волнение», - и вы увидите, что его перво­начальное значение принадлежит внешнему миру. В колыхании волн, в непокое «волнистой долины» ле­сов[7] воображение увидело картину хорошо известно­го состояния человеческой души; отсюда и появилось слово«волнение»[8].

Но хотя воображению человека присуща боже­ственная функция облекать мысли в форму, кроме этого на него наложена чисто человеческая, но ни­чуть не менее важная обязанность - обязанность, проистекающая из непосредственных отношений че­ловека с Отцом и состоящая в том, чтобы следовать за Его мыслью и искать то самое Божье воображение, по чьему образу и подобию оно сотворено. Для этого человек должен наблюдать за знамениями, проявле­ниями Божьего воображения. Он должен размышлять над тем, что древнееврейские поэты называли «дела­ми рук Его».

«Но наблюдать за всем этим - дело разума, а не воображения!» Давайте на время оставим в стороне то поэтическое толкование дел Природы, которое практически целиком связано с воображением и не имеет почти ничего общего с разумом. Я должен настоять, что высшее бытие даже самого обычного цветка зависит от того, воспримет ли его человече­ское воображение; что наука, разорвав снежинку на клочки, никогда не обнаружит в ней идею страдаю­щей надежды и бледной, но уверенной покорности, ради которой любимец весны глядит с небес - то есть из самого Божьего сердца - на нас, более мудрых и более грешных своих детей; ибо если мы вообще го­товы признать какую-либо истину в этой сфере бы­тия, тем самым мы признаем, что сфера эта принад­лежит воображению. Мы ограничимся рассмотрени­ем тех Божьих дел, которые обычно считаются пре­рогативой науки.

«Неужели, - спросим мы, - человеческий разум способен вступить с Божьим воображением в более тесный контакт, нежели человеческое воображение?» Дела Высшего можно познать лишь посредством по­иска со стороны Низшего по степени, но сходного по качеству. Не думайте, что я отказываю разуму в уча­стии в этих высоких делах. Человек неразделим в проявлениях своей жизни. Разум, «сказывается в каждой отдельной части»[9]. Без разума не было бы и воображения, как бы нам ни казалось, что разум вполне может существовать и без воображения. Я хотел бы настоять на том, что в исследовании Божьих произведений Разум должен, подобно строителю, трудиться под руководством архитектора- Воображения. И этим тоже я надеюсь показать, насколько большую роль, чем принято думать, вооб­ражение играет во всех человеческих деяниях, и ка­кое важное участие оно принимает во всех делах, что творятся под солнцем.

«Но что общего у воображения с наукой? Ведь, по крайней мере, этой сферой жизни управляют чет­кие и неизменные законы!»

«Верно, - ответим мы. - Но много ли мы знаем об этих законах? Какая часть науки относится к сфе­ре доказанного, установленного - или, иными слова­ми, покоренного разумом? Сейчас мы не будем оспа­ривать ваше утверждение о том, что установленное следует оберегать от всяческих вторжений со сторо­ны воображения; но мы оставляем за воображением все неоткрытое и неисследованное. «А, ну тогда лад­но! Там оно не принесет особого вреда. Так что пусть себе буйствует; можете дать ему полную волю». «Нет, - ответим мы. - Мы вовсе не призываем к все­дозволенности, когда утверждаем, что воображение обязано идти за мыслью Бога и исследовать дела Его рук. Его роль заключается в том, чтобы понять Бога, прежде чем пытаться выражать человека. Разве есть здесь место фантастическим причудам и буйству? Лишь грубое, невоспитанное воображение будет за­бавляться там, где ему положено поклоняться и тру­диться».

«Но факты Природы можно обнаружить только путем наблюдения и эксперимента!» Верно. Но как ученый додумывается до своих экспериментов? Мо­жет ли он наблюдать за тем, чего пока нет, за воз­можным, но пока даже не задуманным? Даже если бы наблюдение показывало нам, какой эксперимент сле­дует поставить, разве способно оно подсказать, ка­кой опыт можно было бы поставить? И кто знает, в каком из них таится тайна закона, которую мы пыта­емся открыть? Мы оставляем за вами ваши факты. Законы же мы объявляем собственностью пророче­ского воображения. Бог «вложил мир в сердце их», а не в разум человека. И сердце должно открыть дверь для разума. Именно прозорливое воображение распо­знает возможную форму вещей и говорит разуму: «Посмотри, не такова ли их форма»; именно оно ви­дит или придумывает возможный способ сочетания частей и взаимодействий в гармоничном целом и посылает разум разузнать, не является ли это истинной картиной вещей - а значит, законом того явления, которое мы наблюдаем. Да что там, даже сами поэти­ческие связи внутри явления могут подсказать вооб­ражению, какой закон управляет его научной жиз­нью. Более того, я осмелюсь утверждать, что истин­ное, по-детски смиренное воображение обладает та­ким внутренним единением с законами вселенной, что в нем самом содержится способность проникать в самую глубокую сущность вещей.

Лорд Фрэнсис Бэкон говорит, что умный вопрос - это уже добрая половина знания. Откуда возникает умный вопрос? - спросим мы. И ответим: из вообра­жения. Именно воображение подсказывает, в каком направлении продолжать исследование - и даже если новые опыты не проливают света на непосредственно заданный вопрос, они все равно обязательно стано­вятся ступенькой к конечному открытию. Каждый эксперимент рождается из гипотезы; без лесов гипо­тезы нам никогда не возвести храм науки. Но постро­ение любой гипотезы - это дело воображения. Чело­век, не умеющий изобретать, никогда не сделает от­крытия. Воображение часто улавливает сам закон задолго до того, как его устанавливают в качестве закона[10].

Недавно я нашел интересную иллюстрацию это­го принципа в записках эдинбургского сыщика, ир­ландца по имени Маклеви. Можно привести немало примеров того, как