Жених В Наследство. Каменное сердце горгульи - Олли Эш

— Хочу, — буркнул призрак. — Но марки! Они продали марки!

Я применила Последнее Слово — легко коснулась холодной руки призрака покойного, всё ещё лежавшей на подлокотнике. В голове вспыхнула предсмертная мысль, яркая и чёткая: «Ключ от сейфа под половицей у камина. Пусть дураки поищут».

— Ключ от сейфа под половицей у камина, — повторила я вслух. — Там ваше завещание, я полагаю? И документы на марки, которые вы не продали, а передали на хранение в городской музей?

Призрак моргнул. Потом улыбнулся — впервые за нашу беседу.

— А ты неглупая девочка, хоть и некромант.

— Спасибо. А теперь будьте добры проследовать к свету Сияющей. Ваша супруга заждалась.Он ещё поворчал для порядка, но поднялся из кресла. Я помогла ему развеяться. Это было уже лёгкое заклинание, которое я называла про себя «Открытой дверью». Свет на мгновение стал ярче, пахнуло розами (почему всегда розами?), и призрак исчез.Сыновья, услышав про ключ и завещание, разом оживились. Младший сунул мне в руку несколько монет — премия за хорошую работу. Я машинально улыбнулась, хотя улыбка больше напоминала оскал. Кажется, их и это не смутило.Домой я вернулась затемно. Ноги гудели. В сумке позвякивали монеты, и я уже прикидывала, растянуть ли их до конца недели или купить нормальный кофе, а не ту бурду, что продаётся в ларьке у метро.В комнате было тихо. Горгулья стоял в углу, и в сумерках его очертания казались настоящими. Свет уличного фонаря падал на каменное лицо, заостряя скулы, углубляя тени в глазницах.Я сбросила плащ, стащила ботинки и рухнула в единственное кресло. Посидела, глядя в потолок. Потом, сама не зная зачем, заговорила.

— Знаешь, принц, день был паршивый. С утра — твоя доставка. Дядька, чтоб ему икалось, решил напомнить о себе. Потом призрак, который спорил со мной полчаса. Потом ещё один призрак, который не спорил, но рыдал так, что у меня до сих пор звенит в ушах. А в довершение всего я зашла в лавку за хлебом, и продавщица посмотрела на меня так, будто я сама — оживший мертвец. Некромантов в Риале не любят. Ты не поверишь.Статуя молчала. Я вздохнула.

— Хотя что это я. Ты как раз должен понимать. Ты тоже каменный. Молчишь и всех пугаешь.Я поднялась, подошла к статуе. Вблизи было видно, что камень покрыт слоем серой пыли — трёхсотлетней, как я понимаю, выдержанной. На левом крыле темнело пятно сырости. На щеке — тонкая трещина, которой я раньше не помнила.

— Тебя надо бы помыть, — сказала я. — Но сил нет. Так что довольствуйся пока тряпкой.Я смочила тряпку под краном и осторожно, словно боясь повредить, провела по каменной щеке. Пыль отступала, и под ней проступал тёмный, почти чёрный камень с золотистыми прожилками. Я никогда не замечала их в детстве — или просто не обращала внимания.

— Вот так-то лучше, — пробормотала я, стирая пыль с крыльев, с когтистых лап, с рельефной гривы. — Прямо как новенький. Ну, или как очень старый, но хотя бы чистый.Я отступила на шаг, любуясь работой. И вдруг меня накрыло — та самая горькая ностальгия, которую я гнала весь день. Маленькая девочка в зарослях роз. Сад, полный солнца. Каменный принц, который всегда ждал меня.

— Знаешь, — сказала я тихо, — когда-то я верила, что ты живой. Что однажды ты проснёшься и скажешь: «Привет, Илона. Я ждал тебя». Глупо, да?

Статуя молчала. Золотистые прожилки тускло мерцали в свете лампы.Я усмехнулась своим мыслям. А потом — то ли от усталости, то ли от одиночества, я наклонилась и поцеловала в уголок каменных губ.

— Ну что, принц, — прошептала я, отстраняясь. — Так и будешь молчать?

И отправилась умываться.За моей спиной в тишине пустой квартиры медленно оседала каменная пыль. И если бы я обернулась, я, возможно, заметила бы, что одна из золотистых прожилок на щеке горгульи едва заметно запульсировала.Но я не обернулась.

Глава 2. Трещины прошлого

Глава 2. Трещины прошлого

Проснулась я среди ночи от странного звука.

Это был явно не скрип половицы, и не хлопнувшая форточка, да и не трубы. Что-то такое, чего я раньше в этих стенах не слышала. Будто кто-то медленно сминал в кулаке сухую штукатурку. Или по каменной плите бежали трещины, одна за другой, настойчиво и неумолимо.

Я села на кровати, щурясь в темноту. Комнату заливал тусклый уличный свет, и в нём я увидела то, от чего сердце пропустило удар.

Статуя светилась.

По тёмному камню бежали тонкие золотистые линии. Те самые прожилки, которые я вечером приняла за игру света. Теперь они пульсировали, разгораясь всё ярче, и вместе с их сиянием нарастал звук: каменный хруст, скрежет, будто скала решила развалиться.

Я вскочила с кровати, забыв о тапочках. Пол был ледяным, но это сейчас волновало меня меньше всего.

Прямо на моих глазах статуя пошла трещинами. Не теми тонкими ниточками, которые я заметила раньше, а глубокими разломами, из которых хлынул золотистый свет — густой, как расплавленный мёд. Он стекал по каменным плечам, по крыльям, по когтистым лапам, и в этом свете камень оживал.

Сначала дёрнулся палец. Потом дрогнуло крыло. Потом вся фигура горгульи выгнулась, словно после долгого сна, и с грохотом, от которого зазвенели стёкла в окнах, каменная скорлупа начала осыпаться.

Я отшатнулась, вжимаясь спиной в стену. Заклинания, которые я знала, были заточены на духов и мертвецов, а никак не на такое. Чем вообще можно остановить ожившую статую?

Он вышел из камня, как бабочка из кокона. Точнее, если бы бабочки были размером с платяной шкаф и состояли из обсидиана и когтей. Горгулья встал во весь рост, и его голова едва не упёрлась в потолок. Крылья — огромные, сегментированные, как архитектурные конструкции — развернулись, сметая с книжной полки всё, что там стояло. Книги посыпались на пол, лампа покатилась под кровать. Одно крыло задело стул, на который я вешала плащ, и стул жалобно хрустнул, разваливаясь в щепки.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука.

Горгулья повернул голову. Его глаза горели золотом. В них не было пустоты, как у поднятого скелета. Я увидела признаки разума и удивление.

Он смотрел на меня, тяжело дыша — хотя нужно ли каменному существу дышать? Его грудь вздымалась и опускалась, и с каждым вдохом золотистые прожилки на коже вспыхивали ярче, а потом тускнели.

А потом он шагнул