Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

class="p1">Вопрос добрался до опасного места быстрее, чем я рассчитывал. Прямой ответ требовал чужой памяти. Неуверенное молчание сообщило бы об этом князю. Оставалось выбрать правду, которую нельзя было уличить в недостатке подробностей.

— Наблюдал, как люди убеждают друг друга расстаться с деньгами, временем и предубеждениями, — ответил я. — Первое удаётся легче всего.

— Вы были торговцем?

— Отчасти.

— Чем торговали?

— Уверенностью, что решение принято покупателем самостоятельно.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он рассматривал меня уже без помощи каталога.

— Это опасный товар, — сказал он.

— Только для продавца, ваше сиятельство. Покупатель почти всегда уверен, что принёс его с собой.

— И теперь вы намерены продавать его через типографию?

— Я намерен печатать то, после чего человек делает следующий шаг. Иногда покупает. Иногда отвечает. Иногда приходит туда, куда без хорошего приглашения прийти не собирался.

— А иногда женится?

Вопрос прозвучал слишком естественно. Илларион Петрович мог просто продолжать перечень человеческих действий. Но разговор впервые приблизился к моей настоящей задаче без единого усилия с моей стороны.

— Иногда, — сказал я. — Хотя в подобных случаях типографии благоразумнее отвечать только за приглашения.

— Почему?

Князь приподнял брови.

— Потому что неудачный шрифт можно заменить до печати. С выбором супруга или супруги общество почему-то предпочитает действовать в обратном порядке.

Илларион Петрович снова открыл каталог.

— Ваш американский взгляд становится занимательным.

— Это ещё русский взгляд, ваше сиятельство. Американский начинается там, где я предполагаю на нём заработать.

Илларион Петрович задержал палец между страницами каталога.

— А до этого вы чем занимались?

— Выяснял, стоит ли вам что-нибудь предлагать, — сказал я.

— Уже выяснили?

— Ещё нет, ваше сиятельство. Вы слишком быстро задаёте вопросы.

— Обычно мне ставят в заслугу обратное.

— Обычно от вас ждут согласия. Я же пока выясняю, на что именно вы соглашаетесь.

Князь хмыкнул. В его взгляде не появилось раздражения. Он скорее проверял, как далеко я готов зайти, пока вежливость сохраняет приличный костюм и не начинает размахивать руками.

— Вы приехали продавать услуги типографии и начали с оценки заказчика, — сказал Илларион Петрович.

— Плохой заказчик обходится дороже плохого заказа, — сообщил я.

— Чем?

— Он требует сделать невозможное, меняет решение после набора, считает собственные сомнения недостатком печатника и платит последним.

— Вы описываете князя или купца?

— Профессия здесь не зависит от сословия.

— Смелое утверждение в княжеском доме.

— В типографии титулы приходится набирать из одних и тех же литер.

Илларион Петрович посмотрел на каталог, затем на меня.

— Но крупнее.

— По желанию заказчика.

— Значит, равенство заканчивается у наборной кассы?

— Оно заканчивается раньше, ваше сиятельство. У желания увидеть своё имя крупнее соседского.

Князь улыбнулся. На этот раз просто учтиво: ответ явно доставил ему удовольствие.

— В Америке имена печатают иначе? — спросил он.

— Там охотнее печатают собственное имя, — ответил я.

— Здесь я тоже не замечал недостатка желающих.

— Здесь имя часто получает вес до появления на бумаге. В Америке бумаге приходится помогать ему с самого начала.

— Алексей Николаевич, хотите сказать: вы научились этой помощи?

— Я научился замечать, что люди редко покупают то, что им предлагают вслух.

— А что они покупают?

— Представление о себе после покупки.

Илларион Петрович откинулся в кресле. Я, наконец, увидел у него на лице то выражение, ради которого прежде приходилось полчаса разогревать зал. Собеседник уже не просто слушал ответ — он примерял его к знакомым лицам.

— Допустим, я заказываю у вас книгу, — сказал князь. — Кем я желаю себя представить?

— Это зависит от книги.

— Предположим: философский трактат.

— Человеком, которому недостаточно иметь мнение. Ему нужны свидетели.

— Стихи?

— Человеком, готовым простить себе искренность при условии хорошей бумаги, — ответил я.

— Родословная?

Я покачал головой.

— Тут типография бессильна, ваше сиятельство. Заказчик уже всё о себе решил.

Князь рассмеялся и покачал головой.

— А если молитвенник?

— Это зависит от того, для себя он его печатает или раздаёт другим.

— Вы находите тщеславие даже в молитве?

— Нет. Но оно иногда приходит вместе с переплётом.

— Алексей Николаевич, вам доводилось видеть много молитвенников в Америке?

Вопрос был произнесён легко, но вернул разговор туда, где у меня не имелось ни твёрдой почвы, ни памяти Алексея. Илларион Петрович не забыл первоначальной темы. Он просто позволил мне уйти от неё достаточно далеко, чтобы посмотреть, каким способом я стану возвращаться.

— Меньше, чем людей, готовых объяснить соседу правильный способ молиться, — сказал я.

— Это наблюдение или уклонение от ответа?

— Профессиональное обобщение.

— Вы всё превращаете в профессию.

— Она надёжнее воспоминаний. Воспоминания зависят от рассказчика, профессия — от результата.

— И всё же вы прожили там пять лет, — сказал князь.

— Так утверждают мои документы, ваше сиятельство. А ещё: загар и окружающие.

— А вы сами так не утверждаете?

— Я опасаюсь людей, способных подробно рассказать о пяти годах собственной жизни. Обычно после третьего года слушатель начинает расплачиваться за чужую память своим временем.

Князь постучал ногтем по переплёту.

— Алексей Николаевич, вы считаете моё время дорогим?

— Иначе не пришёл бы к вам с каталогом.

— Но вы пришли без приглашения.

— Приглашение позволило бы вам, ваше сиятельство, заранее решить, сколько минут мне уделить. Теперь решение приходится принимать во время разговора.

— Вы намеренно лишили меня удобства?

— Я предложил вам любопытство вместо расписания.

Князь хмыкнул.

— И уверены, что обмен выгоден?

Я повёл плечом и ответил:

— Ваше сиятельство, вы ещё не позвонили слуге.

Илларион Петрович бросил взгляд на шнур звонка. Тот находился совсем рядом с его рукой.

— Возможно, я жду подходящей паузы, — сказал князь.

— Тогда мне следует говорить без остановки.

— Это было бы первое ваше средство, которое я счёл бы грубым.

— Значит, у меня сохраняется запас остальных.

Князь снова открыл каталог.

— Здесь много объявлений, — сказал он.

— Объявления кормят типографии чаще, чем книги.

— Печальное признание.

— Книги требуют от печатника уважения. Объявления — денег. Деньги приходят регулярнее.

— Вы предпочитаете объявления?

— Я предпочитаю типографию, которая дожила до следующей книги.

— Михаил Андреевич рассуждал иначе.

— Поэтому мне досталась типография без заказов.

Реплика прозвучала жёстче, чем я рассчитывал. Князь перестал листать. Память о Михаиле Андреевиче имела для него цену, и он не собирался позволять мне превращать её в коммерческий недостаток.

— Вы торопитесь судить о его делах.

— О его долгах, ваше сиятельство. С делами мне ещё предстоит разобраться.

— Это не одно и то же?

— Если бы было одним, богатые люди всегда оказывались бы правы.

Илларион Петрович медленно закрыл каталог. Я выдержал его взгляд. Отступить и объяснить, что не хотел задеть память о дяде, означало бы признать фразу случайностью. Она не была случайной. Мне требовалось понять, ценит ли князь согласие собеседника больше его мысли.

— Продолжайте, — сказал князь.

— Михаил Андреевич сохранил мастерскую,