Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

людей и имя, которому здесь доверяют. Денег не сохранил. Я не считаю это доказательством неудачи. Но повторять его путь из почтения к нему было бы странной формой благодарности.

— Вы намерены изменить типографию?

— Я намерен дать ей причину существовать.

— Печатать.

— Печать — действие пресса. Причина возникает раньше.

— У заказчика.

— У его читателя, — сказал я.

Князь чуть приподнял брови.

— Читатель ещё не знает о заказе, — сказал он.

— Поэтому о нём забывают чаще всего.

Я придвинул каталог ближе к себе, но не открыл его.

— Допустим, ваше сиятельство, вы решите напечатать обращение к городу. Можно подробно изложить всё, что вы считаете важным. Хорошая бумага, понятный набор, достойное имя внизу. Текст получится безупречным.

— И бесполезным?

— Не обязательно. Его прочтут люди, которым и без того хотелось с вами согласиться. Остальные найдут причину отложить лист после первой половины страницы.

— Что предложили бы вы?

— Сначала понять, какое решение должен принять читатель.

— Вы говорите об обществе, — сказал князь, — будто оно состоит только из покупателей.

— Покупатель расстаётся с деньгами. Общество расстаётся с привычкой. Второе обычно труднее.

— И вы, Алексей Николаевич, умеете продавать новые привычки?

— Иногда.

— В Америке?

— Везде, ваше сиятельство, где человек предпочитает считать решение собственным.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх каталога.

— Вы снова не ответили на вопрос, — сказал он.

— Я снова ответил на полезную часть вопроса.

— Полезную кому?

— Нашему разговору.

— Значит, вы, Алексей Николаевич, решаете, какая часть моего вопроса достойна ответа?

— Нет, ваше сиятельство. Я решаю, на какую часть способен ответить интересно.

— А как же правда?

— Правда без интереса остаётся непрочитанной.

Илларион Петрович сощурился.

— Это удобный принцип, — сказал он.

— Опасный, ваше сиятельство. Им пользуются и те, у кого нет правды.

Князь провёл пальцем вдоль края страницы.

— И типография служит всем одинаково?

— Пока заказ не нарушает закона и может быть оплачен — почти.

— Вас это не беспокоит?

— Меня беспокоит другое, ваше сиятельство: напечатанная ложь выглядит аккуратнее устной.

— И дольше живёт.

— Если хорошо составлена.

— Вы готовы хорошо составить ложь?

— Нет.

— Почему? — спросил князь. — Она принесла бы деньги.

— Потому что повторный заказ обычно дороже первого, а доверие выгоднее разовой оплаты.

— Даже нравственность вы, Алексей Николаевич, переводите в расчёт.

— Расчёт легче проверить, ваше сиятельство.

— А бескорыстие?

— Его слишком часто предъявляют без документов.

Князь усмехнулся и снова занялся каталогом. Он уже не пытался получить от меня американские названия, даты или описание городов. Теперь он проверял систему: насколько далеко я способен оправдать профессиональным расчётом то, что остальные называли убеждениями. В этом была его собственная хитрость. Илларион Петрович не спорил с принципом прямо. Он доводил его до места, где мне пришлось бы либо отказаться от него, либо показаться торговцем всем подряд.

— Допустим, вам предложат напечатать письмо, способное погубить чужую репутацию, — сказал он.

— Заказчик принесёт доказательства?

— Он принесёт деньги.

— Тогда сначала заплатит за чтение доказательств.

— Их нет.

— Значит, письмо не попадёт в набор.

— Вы откажетесь от прибыли?

— Я откажусь от будущего суда, двух врагов и работника, который начнёт считать хозяина типографии подлецом.

— Мнение работника входит в ваши расчёты?

— Он остаётся со мной после ухода заказчика, — сказал я.

— А если князь потребует?

— «Потребование» не создаст доказательств, ваше сиятельство.

Илларион Петрович не отвёл взгляда.

— Вы всем князьям отвечаете так?

— Пока вы первый.

— И как вам первый опыт?

— У князей есть преимущество, — сказал я.

— Какое?

— Они реже слышат отказ. Поэтому внимательнее замечают форму ответа.

На лице Иллариона Петровича мелькнула улыбка.

— А содержание?

— К нему приходится возвращать, ваше сиятельство.

— Вы сейчас меня вернули?

— Я стараюсь.

— Не слишком почтительно.

— Зато без свидетелей.

Князь тихо рассмеялся. Формальная осторожность ещё сохранялась в обращениях, но разговор уже перестал быть визитом неизвестного владельца типографии. Илларион Петрович не отпускал меня потому, что я принёс американскую редкость. Ему нравилось находить в моих ответах второй смысл и проверять, имеется ли третий. Он остановился на странице с печатным приглашением. Лист был строгим, почти пустым: имя, день, час и несколько строк, оставлявших вокруг себя достаточно пустоты.

— Здесь удивительно мало текста, — сказал он.

— Приглашение не обязано объяснять гостю всю ценность вечера.

— А если ценность сомнительна?

— Тогда длинное приглашение только предупредит его заранее.

— Что же заставит прийти?

— Имя хозяина, — сказал я. — Имена остальных гостей. Любопытство. Обязанность. Надежда встретить нужного человека. Иногда — страх, что без него произойдёт нечто важное.

— А удовольствие? — спросил князь.

— Его обещают последним. Оно, ваше сиятельство, хуже поддаётся проверке.

— Вы и семейные вечера рассматриваете как торговое предложение?

— Любое приглашение просит человека отдать несколько часов жизни. Это дороже бумаги.

Князь покачал головой.

— Семья может просто позвать знакомых, — сказал он.

— Может, — ответил я. — Но тогда каждый знакомый получает собственную версию причины. К вечеру в гостиную приезжают двадцать человек, приглашённых на двадцать разных событий.

— И печать спасает семью от недоразумений?

— Нет, ваше сиятельство. Она делает недоразумение одинаковым для всех.

Илларион Петрович рассмеялся громче прежнего. Я позволил ему закончить и не стал сразу добавлять следующую мысль. Хорошая шутка открывала внимание, но слишком быстрая вторая превращала разговор в выступление. Князь должен был почувствовать, что сам задаёт направление разговора, хотя направление уже вело к нужной мне теме.

— Вы, кажется, невысокого мнения о семейных собраниях, — сказал он.

— Напротив, ваше сиятельство. В них особенно ясно видно, кто ради кого пришёл.

— И это полезно?

— Если хозяин умеет смотреть.

— А если не умеет?

— Тогда он весь вечер уверен, что гости пришли к нему.

Илларион Петрович провёл пальцем по напечатанному имени хозяина.

— Положение обязывает считать именно так, — сказал он.

— Положение даёт право не проверять.

— Вы полагаете, что это право утомляет?

Вопрос прозвучал спокойно, но впервые Илларион Петрович слегка приблизил разговор к себе. Он не жаловался и не искал сочувствия. Просто проверял, заметил ли я цену той лёгкости, с которой перед ним открывались двери и соглашались собеседники.

— Любое право утомляет, ваше сиятельство, если никто не решается им не воспользоваться, — сказал я.

Князь поднял глаза.

— Объясните, Алексей Николаевич.

— Если человеку постоянно уступают лучшее место, однажды он перестаёт понимать, где хотел сидеть сам.

— В Америке мест не уступают?

— Уступают. Но чаще требуют, чтобы владелец места сначала доказал его ценность.

— И вы предпочитаете доказывать?

— Я привык знать, за что мне аплодируют.

Илларион Петрович задержал взгляд. Слово вырвалось из прежней жизни, но само по себе не выдавало ничего невозможного. Ораторам аплодировали и здесь. Опасным было другое: я ответил слишком лично.

— Вам часто аплодировали? — спросил князь.

— Достаточно, чтобы не доверять аплодисментам.

— А чему вы доверяете?

— Тому,