Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

— Вы снова вернулись к последствиям.

— Я предупреждал.

— Нет, Алексей Николаевич. Вы отвлекали.

Я улыбнулся.

— Значит, безуспешно.

— Не совсем. Мне было интересно наблюдать.

— Это уже результат.

— Для типографии?

— Пока для меня.

Князь положил ладонь на открытую страницу.

— Вы приехали продать мне печать, а продаёте разговор.

— Разговор легче доставить без пресса, — сказал я.

— Но труднее повторить в сотне экземпляров.

— Поэтому хорошие разговоры остаются дорогими.

Илларион Петрович снова посмотрел на приглашение.

— А если речь идёт не об обществе, а о двух людях?

Тема изменилась почти незаметно. Семейные вечера сузились до двух участников.

Я не торопился. Слишком быстрый интерес выдал бы цель моего визита точнее прямого вопроса.

— Тогда печатное слово становится опаснее, — ответил я.

— Почему?

— Его нельзя исправить выражением лица.

— Зато можно обдумать прежде, чем отправить.

— Это преимущество для автора, ваше сиятельство, и неприятность для получателя. Он видит только окончательную версию и не знает, сколько других версий было уничтожено.

— Алексей Николаевич, вы советуете о важных вещах говорить только лично?

— Я советую сначала решить, требуется ли ответ.

— Например? — спросил князь.

— Просьбу лучше произнести. Обещание полезно написать. Извинение зависит от проступка. Отказ следует выбирать по тому, сколько достоинства вы намерены оставить другому.

— А признание?

Я встретил его взгляд.

— Признание печатают лишь тогда, когда больше боятся молчания, чем огласки.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он медленно перевернул страницу.

— И женщины? — спросил он.

Вопрос относился к американской публике, но разговор наконец приблизился к предмету, ради которого я согласился таскать по городу книгу весом с небольшое наследство. Теперь следовало не проявить излишней радости. Собеседник, заметивший, что случайно открыл нужную тебе дверь, иногда закрывает её просто для восстановления порядка.

— И женщины, — ответил я.

— Под собственным именем?

— Если хотят.

— У нас даме иногда проще высказать мысль в гостиной, чем увидеть её напечатанной.

— В гостиной мысль быстро получает чужого автора.

Илларион Петрович перевернул страницу.

— Вы защищаете женское авторство? — спросил он.

— Я защищаю точность, ваше сиятельство. Если мысль принадлежит женщине, чужое имя делает текст неточным.

— Очень деловой взгляд.

— У типографии нет другого, пока не оплачен счёт.

— А если семья сочтёт такое имя нежелательным? — спросил князь.

— Тогда семье придётся объяснить женщине, почему её мысль хороша для домашнего разговора и опасна для бумаги.

— Вы уверены, что объяснение улучшит семейную жизнь?

— Нет. Но его отсутствие обычно улучшает её ещё меньше.

Князь положил локоть на подлокотник. Он не спешил соглашаться, но и не закрыл тему рассуждением о женской чувствительности и надлежащих занятиях дамы. Уже полезно. Анфиса Парамоновна не нуждалась в мужчине, который разрешит ей думать. Ей требовался мужчина, способный пережить последствия.

— Вы судите о семейной жизни уверенно, — сказал Илларион Петрович. — Вы женаты?

Я покачал головой.

— Нет.

— Тогда источник вашей уверенности становится интереснее.

— Я много лет работал с аудиторией, ваше сиятельство.

Слово выскочило прежде, чем я успел заменить его чем-нибудь менее точным. Впрочем, аудитории существовали и в этом веке. Опасность начиналась с численности, электрического света и людей, покупавших себе новую жизнь с экрана телефона.

— С людьми, — добавил я. — Достаточно долго, чтобы заметить: женщина почти всегда различает, обращаются к ней лично или сразу ко всем.

— Мужчина не различает? — спросил князь.

— Различает. Но чаще готов считать общее обращение личным, если его имя поставлено в начале.

— Вы невысокого мнения о мужчинах.

— Они удобная публика.

— А женщины?

— Более дорогая.

— Почему?

— Им требуется смысл.

Князь приподнял подбородок.

— Вы говорите это, чтобы понравиться женщинам? — спросил он.

— Женщин здесь нет.

— Тем безопаснее.

Последнее слово прозвучало сухо. Князь не приглашал меня к комплиментам противоположному полу. Он проверял, не превращу ли я принцип в лесть при первой возможности. Анфиса Парамоновна поступала почти так же, только не считала нужным давать собеседнику время на исправление.

— Хорошая печать не должна льстить читателю, — сказал я. — Она должна дать ему причину продолжить чтение.

— А если читательница хочет лести? — спросил князь.

— Тогда она найдёт её без помощи типографии. Этот рынок, ваше сиятельство, никогда не страдает от недостатка предложений.

Илларион Петрович рассмеялся.

— Алексей Николаевич, вы предлагаете оставить лесть частным исполнителям?

— У них больше опыта и меньше расходов на бумагу, — сказал я.

— Однако семейная жизнь без лести, вероятно, стала бы слишком ясной.

— Ясность редко разрушает хороший союз. Она только быстрее обнаруживает плохой.

— Это уже опасная реклама.

— Для плохих союзов.

Князь закрыл каталог. Пальцы остались лежать на переплёте. Я не мог понять, задела ли его фраза или он просто решил отделить тему от американских образцов. Спрашивать было бы преждевременно. Илларион Петрович и без того выдавал ответы исправно; требовалось лишь не сообщать ему, какие именно.

— Вы полагаете, семья тоже нуждается в печатном представлении? — спросил он.

— Она уже представляет себя обществу, — сказал я. — Печать только делает это заметнее.

— Каким образом?

— Любой дом сообщает, кого принимает, кого избегает, чьё имя ставит рядом со своим, какое событие считает достойным огласки и о чём предпочитает молчать. До типографии эти решения передают через слуг и знакомых. После типографии остаётся экземпляр.

— И его можно предъявить.

— Или перечитать, — сказал я.

— Семья редко любит, когда её перечитывают, Алексей Николаевич.

— Поэтому семейные тексты требуют особенной осторожности.

— Что вы называете семейным текстом? — спросил князь.

— Всё, что один член семьи сообщает обществу от имени остальных.

Илларион Петрович повёл рукой.

— Муж, например?

— Чаще всего, — ответил я.

— А жена?

— Реже. Поэтому её слова замечают чаще.

— И что должен сделать разумный муж, если жена желает говорить от собственного имени?

Вопрос мог оставаться отвлечённым. Мог продолжать разговор об Америке. Мог быть простой проверкой моей уверенности. Илларион Петрович не снабдил его ни одной лишней подробностью, и я оценил вежливость: собеседник оставил мне возможность ошибиться самостоятельно.

— Сначала прочесть, — сказал я.

— А затем? — спросил князь.

— Если написано хорошо — не мешать.

— Если плохо?

— Сказать правду прежде наборщика. После набора она станет дороже.

— Вы оставляете мужу право возражать?

— Разумеется.

— Но не запрещать.

— Запрет не улучшает рукопись, — сказал я.

— Он может спасти репутацию семьи.

— Ненадолго. Городские разговоры печатаются без станка и расходятся быстрее.

Илларион Петрович провёл пальцами по каталогу.

— Значит, по-вашему, умная жена удобнее молчаливой? — спросил он.

— Умная жена удобной бывает не всегда, — сказал я.

— Наконец, вы перестали её рекламировать.

— Я не рекламировал удобство.

— А что?

— Союз, в котором оба знают, с кем живут.

Князь посмотрел на меня пристально.

— Вы допускаете, что жена может быть умнее мужа? — спросил он.

— Это происходит без моего разрешения.

— Разумный ответ.

Я пожал плечами.

— Практический.

— А муж когда