Барон Оболенский - Александр Горин

— Нате-ка, подержите так чуток, чтобы полегче было, — сказала тётя Света, окинув меня встревоженным взглядом. — Я сейчас приготовлю всё, и мы обработаем рану. Какой-то вы сам не свой сегодня, словно подменили.

Я сразу напрягся. А вдруг сейчас поймут, что в теле их баронета находится кто-то другой? Очень надеюсь, что сразу не сожгут на костре.

— А что не так-то? — поинтересовался я, стараясь не подавать вида и скрыть волнение.

— Так обычно всё отшучиваетесь, отмахиваетесь, — ухмыльнулась знахарка, заливая кипятком туго набитые в глиняную кружку засушенные травы и цветы. — Еле уговоришь укус волчий обработать. А сегодня вы весь серьёзный такой, спокойный.

— После удара стоеросовой дубиной по голове начал осознавать смысл жизни, — усмехнулся я, наблюдая за её приготовлениями.

От моих последних слов женщина и вовсе на некоторое время застыла в столбняке, выпучив на меня глаза. Она словно пыталась рассмотреть что-то внутри меня. Я снова напрягся, но постарался выдавить из себя максимально простодушную улыбку. Вроде сработало, тётка ожила и перевела взгляд на Андрея.

— Ты что ли ему книжку какую дал почитать? — недовольно спросила знахарка. — Баронет наш не своим языком заговорил.

— Ну может и почитал чего, — начал оправдываться мой дружок, насупившись. — Так в том зазорного нет ничего.

Тётя Света, которая была лишь чуть старше меня настоящего, махнула на парня рукой и убрала лёд с раны на моей голове, которая в этом месте уже порядком занемела. Пока она обрабатывала рану, я размышлял над стратегией своего поведения.

Это получается, что я хоть и баронет, но простой и почти не образованный, в отличие от дружка простолюдина, имеющего в хозяйстве умные книги. Очень интересно, но ничего не понятно. Одно точно понятно — мне надо говорить меньше и вести себя проще, чтобы не вызывать подозрений. А Андрей — практически ходячая энциклопедия, которая потихоньку поможет мне узнать больше об этом мире, хотя кое-что уже потихоньку всплывает в памяти, но очень скудно. И что-то мне говорит, что эти «всплывания» скорее всего скоро вовсе прекратятся, так и не раскрыв мне все тайны.

— Ну вот, совсем другое дело! — сказала довольная результатом своих трудов знахарка, подсушивая мне волосы полотенцем. — Теперь вашу богатую шевелюру сюда причешем и можно будет спокойно к баронессе Евдокии Филипповне на глаза показаться, чтобы она в обморок не грохнулась.

Ещё пара минут работы деревенского «визажиста» и я пошёл домой. Большой терем посреди деревни и есть мой дом, это я не то, что чувствовал, я точно знал.

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказал мой приятель, когда мы подошли к некогда богатой резной калитке, на которой давно облупилась зелёная краска. — Дай знать тогда, как освободишься.

— Хорошо, — кивнул я и протянул руку к калитке, но она неожиданно открылась сама.

На меня встревоженно смотрела довольно симпатичная светловолосая женщина лет пятидесяти, её тревога моментально сменилась радостью и она, подхватив пышные юбки, бросилась ко мне, крепко сжав в своих объятиях.

— Пашенька, сыночек! — выдавила сквозь слёзы мама, гладя меня одной рукой по голове. Очень повезло, что с другой стороны. — Где же ты пропадал-то? Ох уж мне эта твоя охота, будь она неладна!

— Это я его нашёл, — раздался откуда-то сзади голос Андрея. — В лесу был, наверно, это…

Спохватившись, что начал говорить не то, приятель резко замолчал и, пока баронесса не спохватилась, решил быстро ретироваться и я услышал его быстро удаляющиеся шаги.

— А мы тебя со вчерашнего вечера ищем! — воскликнула слёзным голосом баронесса и немного отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза.

Я начал судорожно придумывать отсутствующие в голове объяснения и уже было собирался рассказать о том, что на меня в лесу напали, как послышался приглушенный стук копыт. Мать повернулась на звук, утерев платочком слёзы и сразу посерьёзнев.

Я тоже обернулся и увидел быстро приближающегося всадника, который осадил лошадь в десяти шагах от нас и остановился. Это был парень примерно лет двадцати, но одет чуть получше, в одной руке он держал какой-то небольшой тубус с солидной сургучной печатью.

— Баронет Оболенский Павел Владимирович? — спросил парень, глядя на меня с некоторым сомнением.

— Он самый, — ответил я, щурясь от солнца.

— Вы выиграли состязание по охоте на оленя, и Великий Князь Горелкин Матвей Степанович пожаловал вам награду в виде земель в бессрочное личное пользование, — хорошо поставленным голосом отрапортовал «курьер» и протянул мне тот самый тубус, даже не спрашивая никаких документов. Видимо, тут верили на слово. — Можете приступать к освоению хоть сегодня.

— Спасибо, — растерянно пробормотал я, разглядывая кожаный тубус, в котором, по-видимому, была запечатана соответствующая грамота.

— Пашке дали землю в подарок? — прозвучал со стороны калитки одновременно незнакомый и знакомый голос. — Вот же повезло!

Я обернулся и увидел прямо перед собой старшего брата Александра, остаточная память бывшего хозяина тела снова выручила. Александр в нашей семье был гордостью — высок, статен, образован и очень привлекателен для девушек внешне, на него отец возлагал большие надежды и очень надеялся, что старший сын получит в пользование гораздо более подходящие земли, чем-то захолустье, что досталось ему, так как именно у старшего выявилось два Дара. У среднего выявили один, а мне не досталось ни одного.

Вся эта информация всплыла в одно короткое мгновение между тем, как я увидел брата и пожал ему руку.

— Вот видишь, Пашка, — сказал Саша, улыбаясь, он всегда относился ко мне более благосклонно, чем средний брат Всеволод. — А ты всё переживал, что без Дара и земли не получишь. Открывай давай, посмотрим, что там.

— Давай покажи-ка, — нарисовался уже и Всеволод, но в его глазах больше читалась зависть, чем радость.

Не исключаю, что он всё это слушал стоя за калиткой, потом не выдержал и вышел полюбопытствовать.

Я осторожно сломал сургучную печать и открыл тубус. На красивой плотной бумаге была короткая депеша о пожаловании мне земли с указанием названия.

— Что? — немного странным голосом произнёс Александр, быстро прочитав депешу. — Дубровка?

Все замерли, как вкопанные, с вытянувшимися от изумления лицами, кажется, даже перестали дышать.

— Ну Дубровка, и что? — спросил я, пока не понимая, отчего все так насторожились.

— Ты реально слабоумный, — фыркнул Всеволод, развернулся и ушёл, мгновенно потеряв интерес к происходящему.

— Так, сын, никакой Дубровки, — решительно сказала побледневшая мать. — Лучше здесь оставайся. Хоть и захолустье, а своё, родное. Да и куда тебе в заражённые земли без Дара лезть. Идёмте лучше обедать.

— Так ещё и Кедр не выдали, — опустошённым голосом произнёс