Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

Пока кофемашина издавала последние предсмертные всхлипы, пришло ещё одно сообщение. Незнакомый номер. Северский код. Максим не открыл сразу. Он сделал вид, что не заметил. Очень взрослая техника: если не открыть сообщение, событие ещё не полностью вошло в твою жизнь. Оно стоит за дверью, топчется, кашляет в кулак, но ты можешь не включать свет.

Он открыл почту. В теме письма от клиента было: «Финальные правки перед встречей». Финальные правки — самая русская форма бесконечности. Он ткнул письмо, пробежал глазами, понял, что они снова хотят «добавить человечности» в презентацию о сокращении расходов. Человечность в корпоративном мире обычно означала фотографию улыбающейся женщины в каске, хотя никто из присутствующих не видел живую женщину в каске с тех пор, как ездил на экскурсию в заводской музей в девятом классе.

Позвонил Денис.

— Ты видел письмо? — спросил он без приветствия. У Дениса был голос человека, который даже в постели, наверное, говорил «давай синхронизируем ожидания».

— Видел.

— Они хотят переставить блок с рисками.

— Не хотят. Им кажется, что они хотят. Это разные вещи.

— Макс, они платят.

— Именно поэтому пусть молчат и слушают.

Денис хмыкнул. Где-то на заднем фоне у него звякнула ложка. У Дениса была жена, двое детей, собака и дача, которую он ненавидел, но каждую пятницу героически ехал туда ненавидеть лично. Максим иногда завидовал его ненависти. Она была семейная, тёплая, обжитая. У Максима всё было более гигиенично.

— Ты как вообще? — спросил Денис вдруг. Не тем голосом, которым спрашивают из дружбы, а тем, которым проверяют, не сломался ли основной инструмент перед важной работой.

— Норм.

Слово вышло автоматически. Максим даже усмехнулся. Вот оно, наследство. Сын написал «норм», отец сказал «норм», и где-то между ними умерла возможность разговаривать человеческими словами.

— Уверен? Ты вчера на планёрке выглядел так, будто хотел убить либо нас, либо себя. В хорошем смысле.

— В хорошем смысле я хотел убить только структуру презентации.

— Ладно. В десять тридцать?

— В десять тридцать.

Он сбросил и наконец открыл сообщение с незнакомого номера.

«Здравствуйте. Это городская больница №2, Северск. Ваш номер указан контактным у Коренёвой Тамары Петровны. Просим связаться с приёмным отделением. Состояние тяжёлое».

Максим перечитал два раза. Потом ещё раз, уже медленнее, как будто между словами могло обнаружиться что-то смягчающее. Например: «ошибка», «плановый осмотр», «шутка», «не ваша мать, другая Тамара Петровна, у нас их тут как голубей». Но слова стояли ровно. Городская больница №2. Северск. Тамара Петровна. Состояние тяжёлое.

Мать не была Тамарой Петровной в его голове. Она была «мам». Иногда «мать», когда он злился. Иногда «Тамара», когда рассказывал о ней Рите в первые годы брака, делая вид, что он человек с ироничной дистанцией к семье. «Тамара опять устроила концерт», «Тамара считает, что микроволновка вызывает рак», «Тамара прислала варенье автобусом». Рита тогда смеялась, а потом перестала. Потому что в какой-то момент поняла: если мужчина называет мать по имени, это не всегда свобода. Иногда это просто тонкая форма трусости. Не мама, значит, можно не ехать. Не мама, значит, можно не брать трубку. Не мама, значит, просто женщина из города, где зимой темнеет в четыре, а летом пьяные орут под окнами так, будто им всем одновременно сообщили правду о жизни.

Он набрал номер из сообщения. Палец завис над кнопкой вызова. Кофемашина пикнула, требуя выбросить капсулу. Очень своевременно. Мир вообще любил подсовывать мусор в моменты, когда человеку надо решиться.

Максим нажал вызов.

Гудок. Второй. Третий.

— Приёмное, — сказала женщина. Голос у неё был такой, будто она за утро уже видела всё, кроме воскресения мёртвых, и на воскресение тоже не сильно рассчитывала.

— Здравствуйте. Мне пришло сообщение. По Тамаре Петровне Коренёвой.

— Кем приходитесь?

Он хотел сказать «сын». Почему-то слово не вышло сразу. Застряло, как косточка.

— Сын.

— Фамилия?

— Коротков. Максим Игоревич.

— Подождите.

В трубке зашуршали бумаги, кто-то рядом сказал: «Люд, где у нас каталка с третьего?» Потом что-то упало. Потом женщина вернулась.

— Да. Коренёва Тамара Петровна, семьдесят два года. Доставлена ночью. Предварительно острое нарушение мозгового кровообращения. Сейчас в реанимации.

Максим смотрел на чашку с кофе. На поверхности плавал крошечный пузырь. Он лопнул без звука.

— Она… — начал он и сам не понял, что хочет спросить. Жива? В сознании? Умрёт? Уже умерла, а вы просто говорите осторожно, потому что у вас инструкция?

— Состояние тяжёлое, — повторила женщина. — Врач будет после обхода. Вам желательно приехать.

Вот оно. Желательно. Не «срочно». Не «немедленно». Не «если хотите успеть». Желательно. Великое русское слово, в котором можно спрятать целую человеческую подлость. Желательно бросить работу. Желательно быть сыном. Желательно не быть тем, кем ты стал. Но не обязательно же. Правда? Никто не сказал обязательно.

— Я в Москве, — сказал Максим, как будто больница №2 в Северске сейчас должна была извиниться за неудобство.

— Понимаю.

Она не понимала. Конечно, не понимала. У неё там реанимация, каталки, люди с пакетами, старики с синими руками, санитарка Люда и обед по расписанию. Москва для неё была не городом, а отговоркой.

— Сколько у меня времени?

Женщина помолчала. В этом молчании было больше правды, чем во всех медицинских формулировках.

— Я не врач, Максим Игоревич. Приезжайте.

Он сказал «понял», хотя ничего не понял. Сбросил. Положил телефон экраном вниз. Потом поднял и зачем-то снова положил экраном вверх. Как будто от положения телефона зависело, насколько реально то, что случилось.

Квартира вокруг продолжала быть красивой. Кофемашина просила внимания. Фикус стоял, как свидетель обвинения. За окном Москва уже полностью проснулась и ехала сама в себя: машины, курьеры, люди с бумажными стаканчиками, женщина в красном пуховике тащила маленькую собаку, которая явно знала о свободе больше, чем её хозяйка. На соседнем балконе мужчина курил в халате и смотрел вниз так, будто выбирал между лифтом и полётом.

Максим открыл карту. До Северска — восемьсот тридцать километров. Десять часов сорок минут без учёта пробок. Одиннадцать двадцать с учётом. Поезд вечером. Самолёта прямого нет. Можно было взять билет до областного центра, потом такси, потом ещё два часа по дороге, которую он помнил по детству как бесконечную серую кишку между полями, лесом и заправками с туалетами, где запах имел гражданство.

В десять тридцать презентация. В три встреча с клиентом. Вечером должен был позвонить