Лезвие и цветок - Тим Волков

что есть люди, которые понимают всю важность прививок. А ведь это редкость. Да-да. Мне приходится битый час с каждой мамашей разговаривать, переубеждать ее, объяснять… Да ладно, — доктор мазнул рукой. — Не об этом сейчас речь. Ну, показывайте, показывайте, что за пациентка к нам пожаловала?

Он подошёл ближе, заглядывая в лицо Лилии с неподдельным интересом. Иван Павлович протянул дочь, и доктор Кузьмин осторожно, с той особенной нежностью, которая бывает только у старых педиатров, взял её на руки.

— Ой, какая красавица! — пропел он. — Имя-то какое дали?

— Лилия, — ответил Петров, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Лилия, — повторил доктор Кузьмин, мягко улыбаясь. — Лилия Ивановна получается. Ай, как хорошо! Как цветок весенний. Я, знаете ли, всегда любил цветы. На даче у меня целый сад. А тут — такая Лилия! Ну, что ж, давайте посмотрим, что у нашей Лилии.

Он усадил ребёнка себе на колени, начал осматривать — аккуратно, но уверенно, как опытный мастер. Проверил головку, плечики, ручки, послушал дыхание, заглянул в ротик.

— Молодец, — приговаривал он. — Отличная девочка. Хорошо сосёт грудное молоко?

— Да, — ответил Петров. — С аппетитом.

— Вот и славно! Самое лучшее питание. А вес? Прибавляет?

— Врачи сказали, что в норме. Сто пятьдесят граммов за неделю.

— Отлично, отлично! — доктор Кузьмин довольно покачивал головой. — Растёт, наша Лилия. Правильно растёт. Удивительно конечно, что вы пришли, — доктор посмотрел на Ивана Павловича. — Обычно мамочки приходят. А чтобы отцы… признаться, первый раз у меня такое.

— Жена после кесарева…

— Понимаю, — кивнул доктор. — Ну что ж, посмотрим.

Он перевернул девочку, проверяя спинку, потом снова уложил на руки и вдруг замер. Его глаза за стеклышками очков сузились, лицо стало сосредоточенным.

— Хм… — протянул он, склоняясь к лицу Лилии. — Ну-ка, ну-ка…

Иван Павлович насторожился.

— Что-то не так, доктор?

Кузьмин не ответил. Он осторожно приподнял веки девочки, рассматривая её глаза при ярком свете, падающем из окна. Потом перевёл взгляд на другое глазик, снова на первый. Его лицо выражало искреннее, почти детское любопытство.

— Интересно… — произнёс он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Очень интересно.

— Товарищ Петров, — сказал доктор Кузьмин, — вы знаете, что у вашей дочери разные глаза?

Иван Павлович улыбнулся.

— Знаю, — ответил он. — Гетерохромия называется. Один глаз — голубой, второй — зелёный. И я знаю, что это не влияет на зрение и не представляет никакой опасности.

Доктор Кузьмин удивлённо поднял брови. На мгновение его лицо застыло, потом расплылось в широкой, одобрительной улыбке.

— Однако! — воскликнул он. — А вы, я вижу, подкованный товарищ! Гетерохромия… Точно. Именно так это и называется. И вы правы — это не опасно, просто особенность. Редкая, красивая особенность. Но откуда вы знаете?

Иван Павлович пожал плечами, пряча лёгкую усмешку. Он не хотел говорить, что уже осматривал дочь с лупой и микроскопом, проверяя все возможные отклонения. Не хотел рассказывать, что провёл бессонную ночь, изучая старые учебники по офтальмологии, чтобы убедиться — это не симптом, а просто наследственный феномен.

— Я заметил ещё дома, — сказал он коротко. — Решил изучить вопрос. В Наркомздраве есть доступ к литературе.

— Ай, молодец! — доктор Кузьмин одобрительно кивнул, и его улыбка стала ещё шире. — Я люблю таких родителей — которые не просто приводят детей, а ещё и понимают, что происходит. Это редкость, знаете ли. Обычно мамочки приходят, говорят: «Ой, доктор, у моей дочки глаза разного цвета, может, это болезнь?» А вы… вы уже всё знаете. Приятно удивлён, товарищ Петров. Приятно удивлён.

Иван Павлович вдруг понял, что Кузьмин понятия не имеет кто он такой. Считает его скорее всего каким-то начальником, не догадываясь, что тот тоже врач.

Кузьмин снова склонился над Лилией, рассматривая её глаза с профессиональным любопытством. Потом покачал головой, словно восхищаясь чудом природы.

— Гетерохромия, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это верно. Вы знаете, я такие случаи видел всего пару раз за всю свою практику. Обычно это у кошек. Или у собак. У людей — редкость. И всегда — особенные люди. С характером.

Он поднял глаза на Петрова.

— Вы знаете, товарищ Петров, я верю, что такие люди видят мир иначе. У них два глаза — и два разных взгляда. Один — может быть, спокойный, как голубое небо. А другой — живой, как зелёная трава. И они смотрят на одно и то же — но видят разное. Может быть, поэтому они вырастают особенными. Те, кто замечает то, чего не видят другие. Что думаете? Старческие это выдумки?

Иван Павлович пожал плечами:

— Пока не могу сказать. Как вырастет — станет понятно.

Кузьмин тихо рассмеялся.

— Верно! Старый я уже становлюсь, вон на какие философствования потянуло! А может быть, я просто старый романтик? Но, знаете, в моей работе это помогает. Когда я смотрю на ребёнка и вижу что-то необычное, я сразу понимаю: этот ребёнок — с сюрпризом. С характером. И он обязательно вырастет сильным.

Иван Павлович улыбнулся, глядя на дочь. Она спала, не подозревая, что стала предметом такого внимательного изучения.

— Я тоже так думаю, — тихо сказал он. — Она у меня особенная.

— Вот и славно! — доктор Кузьмин хлопнул в ладоши, возвращаясь к деловому тону. — А теперь, раз уж мы выяснили, что у нашей Лилии всё в порядке, давайте займёмся прививками. Вы ведь за этим приехали?

— Да, — кивнул Петров. — От оспы и дифтерии.

— Хорошо, — одобрил доктор Кузьмин, подходя к шкафу. — И вовремя. Сейчас как раз сезон простуд, и оспа, знаете ли, не дремлет. А дифтерия — и вовсе опасная штука. Я подготовил всё. Сделаем быстро, аккуратно. Она даже не проснётся.

Он достал стерильный поднос с инструментами и ампулами, аккуратно разложил на столе. Петров посмотрел на его руки — старые, с лёгким тремором, который бывает у всех пожилых врачей, но который не мешает им делать свою работу безупречно. Потом перевёл взгляд на дочь. Лилия спала, посапывая во сне, и казалась совершенно безмятежной.

* * *

Иван Павлович поднялся на второй этаж, держа на руках спящую Лилию, и уже в коридоре услышал знакомый голос — хрипловатый, с лёгкой латышской картавинкой, которая выдавала Валдиса даже сквозь стены.

— Спасибо,