Пламенев. Книга 13 - Сергей Витальевич Карелин

ноги, бок, виднеющийся из-под намокшей и отяжелевшей ткани майки и, разумеется, правый висок — я, должно быть, и правда выглядел не лучшим образом, особенно для тех, кто привык видеть меня обычным.

Я шагнул назад, в воду. Она развернулась к крепости раньше, чем волна дошла мне до пояса, и пошла прочь не сбавляя шага.

* * *

Дом в Рятке я нашел по огороду.

Симонов свое обещание сдержал. За невысоким забором лежали ровные грядки, окученная картошка и подвязанные к колышкам бобы.

Он открыл после второго стука. Засов на двери был один. Несколько лет назад он держал три.

Симонов постоял в дверях, глядя на меня чуть снизу вверх. Хотя он все еще был выше, мы почти сравнялись. Складки от носа к углам рта у него стали глубже прежнего. Но лицо было живое, больше не выглядевшее болезненным. Он снова набрал вес.

— Александр, — сказал он тихо, как всегда, — тебя, кажется, похоронили.

— Похоронили, — сказал я. — Можно войти?

Он посторонился.

В доме пахло сушеными травами и чаем. Я сел за стол, он сел напротив, и я, не спрашивая разрешения, потянулся к нему восприятием Духа. Он это почувствовал, конечно, и позволил, убрав свой Дар.

Столп у него был снова полностью цел, но наполнение просело. Чары были на месте, все три, но силы в них было примерно на две. Он отдал мне тогда часть основы, и срез зарос, но восстановиться уже было невозможно.

— Вы оправились, — сказал я.

— Оправился. — Он налил чаю мне и себе. — Сила уже не та, но в моем возрасте это, пожалуй, не самое страшное. А ты, Саша, кажется, обогнал меня.

— На четвертой Чаре.

Он покивал, отхлебнул, посмотрел на меня поверх чашки.

— Поразительная скорость роста. Но, похоже, далась она нелегко. Что ты хотел? Просто увидеться или что-то еще?

— Мне нужно, чтобы вы поехали со мной.

Он поставил чашку. Помолчал. За окном тявкала соседская собака, потом успокоилась.

— Куда?

— Далеко. Надолго, возможно. И туда, где будет очень опасно. Но вы мне нужны. Ваша голова, ваши руки, ваш опыт. Я не знаю, что найду там, куда иду, и рядом мне нужен хоть кто-то, кто разбирается в Практиках лучше меня. Потому что там я планирую вырасти так высоко, как только смогу.

— Нет, — сказал он сразу.

Я ждал объяснений, и он объяснил.

— Мне уже очень много лет, Саша. Большую часть этой жизни я просидел в норе, и это, скорее всего, единственное, что я по-настоящему умею. Та жизнь, которую ты себе выбрал, для меня уже слишком не подходит. Я в ней быстро стану обузой, а ты, в силу характера, будешь эту обузу тащить до последнего.

Он покачал головой.

— И потом, дальше третьей Чары мне уже не прорваться. Так что беречь меня для будущего тебе тоже нет смысла.

— Хорошо, — сказал я, тяжело вздохнув. — Тогда другая просьба. Уйдите из Рятки, хотя бы на время. В леса, куда угодно, где вас не найдут.

— Кто меня будет искать?

— Не знаю. Может быть, никто. Но я не могу гарантировать, что за мной не потянут ниточку сюда.

Он посмотрел на грядки за окном. Потом на полку с книгами, на пучки трав под потолком и сказал:

— Картошку выкопать не успею, жаль. Ну ничего. Котелок возьму, книги, какие полегче. Соль, носки. — Он вздохнул. — Не впервой.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Допивай чай. И расскажи, хотя бы коротко, что там такого ты откопал.

* * *

В «Косолапого Мишку» я вошел посреди ночи на такой скорости, что меня никто не заметил из более чем десятка посетителей.

Мильск за семь лет, кажется, почти не сдвинулся, только вывеску над трактиром перекрасили и пристроили сбоку новый сарай.

Червин сидел за столом и что-то писал. Седины в волосах прибавилось, но плечи остались прежними, широкими, и Дух в нем держался ровно, на пике Сердца, как я и помнил.

— Иван Петрович, — позвал его.

Перо остановилось. Он не поднял глаза сразу, сначала положил перо, потом медленно, очень медленно встал, глядя на меня.

— Ах ты…

Он не договорил. Подошел в два шага, взял меня за плечо одной рукой, сжал, будто проверял, настоящий ли, да так, что у человека послабее хрустнули бы кости. Потом отпустил меня, отступив, и выругался длинно и грязно, со всей мильской полнотой.

— Живой! — выдохнул он. — Мне сказали, ты сгинул на севере. Игорю сказали, Топтыгиным. Официально, с бумагой. Я, дурак, поверил.

— Правильно поверили. Для всех я сгинул. И пока не надо это менять.

Он сел, и я сел напротив, на тот же табурет, на котором в последний раз сидел мальчишкой семь лет назад. Табурет скрипнул под моим нынешним весом.

— Рассказывай, — сказал он. — Где был. Кто еще знает.

В общих чертах я рассказал то, что ему стоило услышать. Когда замолчал, он посмотрел на меня долго, тяжело, и я увидел, как у него дернулась щека.

— Куда дальше? — спросил наконец.

— Не могу сказать. Но слушайте внимательно, Иван Петрович. Если к вам когда-нибудь придут спрашивать обо мне, все равно кто, вы скажете одно: мы много лет не общались. Кто хотел, тот давно ушел ко мне в клан, а кто остался в Мильске, к моим делам никаким боком не относится.

— Не хочешь нас впутывать? Ты во что влез? — Он подался вперед, и голос у него сел. — Сашка, ты во что…

Он сам себя оборвал.

— Не отвечай. Мне уже не по чину знать. — Он помолчал. — Иди. Делай, что задумал. И не смей сдохнуть по-настоящему, слышишь?

* * *

Минута прошла. Деревня внизу никуда не делась, и я снова опустил взгляд на людей между избами.

У ворот в частоколе стоял старик с палкой и смотрел на дорогу. Я задержал на нем взгляд и вспомнил. Это был Митрий — сотник, который когда-то учил детей Сбору. Теперь он опирался на палку обеими руками, и спина у него была согнута так, что макушка приходилась вровень с плечом.

На току, у копен, работали двое. Я не сразу их узнал, а узнав, удивился. Это были мальчишки, которых я помнил по урокам, что они проводили вместе с Федей и Фаей. Только стали уже почти мужиками с широкими спинами и бородами, а один из них, кажется, уже хромал.

Женщина у колодца была мне незнакома. Или знакома, но тогда она была совсем другой, и я не смог угадать. Она вытянула ведро, поставила на сруб и посмотрела в небо, прямо на нас.