Сопля - Гектор Шульц

Честно говоря, я ей завидовала. Завидовала, что ее никто не бил после отбоя. На нее не ссали потехи ради. С ней здоровались за руку и старшие, и воспитатели. Даже пацаны из соседнего корпуса всегда смотрели на Кулю с любовью. Она располагала к себе каждого. Была в ней искорка того тепла, которое давно погасло в наших сердцах. И эта искорка никогда не угасала, какой бы тяжелой ни была ее жизнь. Пожалуй, только Куле я и могла рассказать самое сокровенное, не боясь получить в ответ жалящий смех. Она понимала. Все понимала. И старалась помочь. Хотя бы советом.

- Тут как, - Куля, улыбнувшись, сплюнула на землю. – Либо до конца дотянешь, комнату получишь и в жизнь уйдешь, либо свалишь, не дожидаясь, пока тебя в кладовке старшаки по кругу пустят.

- Ты про Черную? – осторожно спросила я.

- Ага, - кивнула Куля. История Ольки Черновой все еще была на слуху, а новый директор нашего детдома сразу бледнел, когда кто-то вскользь упоминал об этом. Как-то Ольку бухие старшаки из первой группы в кладовку затащили и всю ночь насиловали. А когда выдавили из себя все до капли, пустили в ход бутылки и обломанный черенок от лопаты. Олька неделю после этого в кровати провалялась, а потом вены расписала. И записку оставила, где обстоятельно рассказала о том, кто и как ее насиловал. Из первой группы трое на малолетку уехали. Еще двоих перевели куда-то, от греха подальше, и директору статью приписали. Да толку-то. Как собирались уроды в кладовке ночами до этого, так и продолжили, насрав и на воспитателей, и на нового директора. Конечно, пацанов и девчонок после этого по разным корпусам раскидали, да всем похуй на это было. Дешевое бухло и дрянь быстро стирали грани реальности, превращая человека в животное.

- После Ольки многих в кладовку таскали, - вздохнула я, когда Куля замолчала. – Не все, знаешь ли, могут отбиться.

- Все так, сестренка, - снова кивнула Куля. – Хули еще нам остается. Либо терпи, либо беги.

- Тебе проще, - ответила я. – За тобой директор, воспитатели. Только кто косо посмотрит, сразу в карцер отлетит.

- Выше нос, Санька. Да, дерьмовая у нас жизнь, да у других похуже. Вальку Сологубову помнишь?

- Ага.

- Она ж два года как на воле. В город выбиралась как-то и ее встретила. Прикантовалась она к компашке одной с Речки, как с детдома сбежала. С ними сейчас и трется на постоянке. Голодно, говорит, но весело. Они Вальку в бабку обряжают, а потом у церкви сажают. За день, говорит, неплохо выходит. Но бывает, что и голодными спать ложатся.

- Всяк лучше, чем здесь, - хмыкнула я. Куля, чуть подумав, улыбнулась.

- Как сказать, - ответила она. – Валька говорила, что зимой у них двое пацанов откинулись. Морозы стояли сильные, а одежа у них худая. Один от пневмонии помер, а второго на теплотрассе нашли. Трубы тогда отключили из-за прорыва, он ночью и замерз. В стекловате его нашли. Скрюченного. Согреться пытался. Вот и гадай, Санька, где лучше. Там, где околеть можно, или здесь?

- Кажется, что везде лучше, чем здесь, - обронила я. – Замерзнуть куда проще, чем раз за разом проживать кошмар, где тебя ебут пятеро обдолбанных уродов.

Куля не ответила. Только понимающе кивнула и, затушив окурок, стрельнула им в ведро. Тогда я еще не знала, что мне очень скоро предстоит выбрать: разделить участь Ольки или сбежать из этого Ада в другой Ад.

Случилось это тридцатого декабря девяносто восьмого. Воспитатели уже готовились залить глотки водкой и встретить новый год, как подобает, а старшаки приводили в порядок кладовку, таская туда не только бухло, но и жратву, которую удалось добыть на воле. Казалось, что встреча нового года пройдет так же, как и всегда. Старшаки выцепят пару лохов, поглумятся над ними, потом нажрутся и уснут. Но сердце предательски екнуло, когда в нашу спальню вошел, пошатываясь, Лук – один из вечных шестерок Калины, готовый на все ради доброго слова своего покровителя. Его мутные голубые глазенки остановились сначала на мне, а потом на Верке Безугловой. Лук улыбнулся и, небрежно махнув рукой, подозвал нас к себе.

- Короче, после отбоя в кладовку загляните, - протянул он и, посмотрев на меня, улыбнулся. – Не бзди, Сопля. Тебе понравится. Шампусика нальем, пожрать дадим. Все, по-человечески.

Но уродам вроде него все человеческое чуждо. Мы с Безугловой это прекрасно понимали, как понимали и то, что отказываться было нельзя. Если старшаки звали в кладовку, надо было идти. Или к ним, или в петлю, как Срака. Иного не дано.

Я же, когда вошла в кладовку, сразу поняла, что сегодня все будет иначе. Помимо Калины и других старшаков, там была и Бурка – Ленка Буркова, отвечавшая за порядок в женской части детдома, и ее лепшая подружка Света Гаврилова. Что Бурка, что Гаврилова больше походили на пацанов. Даже стриглись на мужской манер, и так же себя вели. Калина их уважал и не трогал, как остальных старшаков. Но мы с Безугловой были совсем другими. Лошками, цель жизни которых – это ублажать таких, как Калина и Бурка.

- Соплю-то нахуя позвали? – недовольно протянула Гаврилова.

- Тебя это ебсти не должно, - резко осадила шестерку Бурка.

- Говорят, у паралитиков пизда от судорог узкая, - гоготнул Лук, а Калина неприятно улыбнулся, заметив, как я побледнела. – Слышь, Сопля. У тебя там как между ног?

- Нормально, - тихо ответила я. – Как у всех.

- Ну, это мы еще проверим, - кивнул он и, подойдя к Верке, сильно ущипнул ее за грудь. Безуглова вскрикнула, но старшаков ее жалобный крик лишь повеселил.

- Ладно, садитесь, - скупо обронил Калина. Он посмотрел на Верку и похлопал ладонью по табуретке, рядом с собой, а когда Безуглова села, подвинул к ней стакан с водкой. – Пей.

- Я не хочу…

- Пей, блядь, когда старшие говорят, - огрызнулся Лук. Верка кивнула и, махом опрокинув в себя водку, скривилась. – Чо, ништяк?

- Конечно, ништяк. Нормальной водяры хуй найдешь, - проворчала Бурка, злобно смотря на Безуглову. – Ебало не криви. Угостили, так порадуйся.

Верка порадовалась, как