Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Информационный поток, только что бивший ключом, резко иссяк. Жаль.

Я — Платон Афанасьевич Белавин.

Рекрут. Рядовой егерь. Нет, не рядовой выходит, а ефрейтор, точнее малдший унтер-офицер. Тут же вспомнилась нелицеприятная для всех ефрейторов поговорка, что лучше дочь иметь падшую, чем сына ефрейтора. Но что есть… Я не ефрейтор, если подходить к званию с таким вот юмором.

Никакой родни, способной за меня вступиться не имею. Была бы, так откупился бы от рекрутчины, как многие это делают, имея хоть какое серебро. Или нет? Мог бы солдатский сын избежать службы?

Никакого состояния и положения, кроме места в строю и казённого ружья, нет. Винтовка, или укороченный егерский штуцер, — все мое имущество. Потапыч, судя по обрывкам памяти, относился ко мне строже остальных, но и учил. И всё же именно он не позволил бросить бросить меня среди мёртвых.

И вот теперь — здесь, под местечком Мир, на белорусских землях, в Российской империи, на Смоленской дороге, по которой отступала Вторая Западная армия Багратиона. За что младшего унтера получил? Не помню.

Я ничего не ответил Потапычу. Превозмогая новый приступ боли, ухватился одной рукой за шаткий дощатый борт телеги, другой, совершенно не смущаясь, опёрся на своего холодного соседа и рывком сел.

Мир немедленно закружился. Я судорожно сглотнул, борясь с тошнотой. К горлу подкатил такой плотный и тяжёлый ком, что все мысли разом испарились, оставив лишь одну физиологическую задачу — не блевануть.

«Ничего, — подумал я. — При контузии и блевать не зазорно».

Но организм справился сам. Через несколько глубоких вдохов тошнота отступила. Во рту остался мерзкий привкус, а в голове снова зашевелились обрывки чужой памяти.

Я опустил взгляд на руки, сжимающие край телеги. Руки были молодые, жилистые, в мозолях, со сбитыми ногтями и въевшейся в складки кожи грязью, без единой морщины. А главное — на правой руке не было знакомого уродливого ожога от разорвавшейся дымовой шашки.

Вывод получался настолько безумным, что спорить с ним уже не имело смысла. Я оказался в прошлом. В чужом теле.

Я слишком долго занимался реконструкцией и успел побывать на настоящей войне, чтобы тратить силы на истерику. Психология такова: есть обстоятельства, что сильнее тебя? Так действуй в их парадигме и будь сам сильным. Почти что кодекс самураев, как выходит.

Боль отступала. Я смог присесть, осмотреться…

— Год нынче какой? — хрипло спросил я в пространство, оглядывая пёструю картину отступления.

Потапыч, не сбавляя шага, участливо подпёр мне спину широкой ладонью. Сидевший напротив, свесив ноги с телеги, молодой офицер с бледным лицом и обильно кровоточащей рукой тоже посмотрел на меня. Ответ я уже знал. Требовалось убедиться.

— Эк тебя, Платон, приложило-то сильно… — сокрушённо вздохнул Потапыч. — Год-то нынче тысяча восемьсот двенадцатый идёт, слава те Господи. Июль месяц.

Раненый офицер, чей синий доломан я, оказывается, нещадно оттоптал грязными сапогами, пока валялся в беспамятстве, посмотрел на меня с нескрываемым интересом. На мгновение он словно забыл о своей простреленной руке и боли, разглядывая меня, как диковинного зверя.

— Я было уже схоронил тебя, Белавин, — сказал он.

Фамилия отозвалась в голове сразу. Белавин — это я. Ко мне обращались по фамилии и на «ты». Это объясняло положение лучше всяких документов. Младший унтер… тут бы подчинить тело какого Багратиона, другого героя войны 1812 года, а я — младший, пусть и гордо звучит, что «унтер», и даже «офицер».

— Ваше благородие, так, может, какие указания али как? — обратился Потапыч к раненому офицеру. — Вот и Платошка очнулся. Может иных посмотреть? А то уже везем мертвяков, а они воно как, молитвами нашими. Яко воскреси.

Тот нахмурился. По лицу было видно, что вопрос ему не понравился.

— Ты, старый солдат не дури. Воскрес только Иисус. А Платона не досмотрели. И читал я, разное бывало. Может и не смерть быть, а жила бьется так, что не услышишь стук сердца… Да что я тебе темному-то разъясняю.

— Это да, ваше благородие, темные мы, — согласился Потыпыч.

— Фельдфебель, не прибеднялся бы… темный. В науках, так-то верное, а вот в ином… плут ты еще такой, что поищи, то до самого Киева не сыщешь, — усмехнулся корнет. — Два дня знаю тебя, а уже понял, что за лиса рядом.

Пока шла эта полушутливая трепотня между Потапычем и офицером, я прищурился, пытаясь выудить из пробитой памяти его имя, этого молодого начальника. Тщетно. В голове зияла чёрная дыра. Зато он моё имя знал твёрдо.

Я присмотрелся к его изгвазданному мундиру. Мой внутренний реконструктор мгновенно включился в работу.

Короткая синяя куртка с малиновыми лацканами, серебряные эполеты без штабной бахромы, офицерский шарф — кавалерия, улан. Судя по совсем юному лицу, он корнет. Младший обер-офицер.

Я опустил взгляд на собственные рукава и грудь.

Тёмно-зелёный двубортный мундир с узкой красной выпушкой. Никаких цветных лацканов. Егерь. Лёгкая пехота, приученная действовать рассыпным строем и прикрывать основные силы.

Корнет был младше меня из прошлой жизни лет на двадцать, не меньше. Здесь это ничего не значило. Его слово считалось приказом, моё — солдатской болтовнёй, за которую при иных обстоятельствах можно было познакомиться со шпицрутенами поближе. Еще и сословность, мать ее… Ну почему я не хотя бы дворянин? Пусть и захудалый?

— Живучий ты, Белавин, — сказал корнет. — Я уж решил, что не довезём. Ничего, ещё повоюем. Ещё прищемим хвост этому корсиканскому антихристу.

После он обратился к Потапычу:

— Ну а ты, старик! С поркуа ты Белавина на Суд Божий отправил? Гляди, живой, герой! Тебе и проверить иных поручаю.

— Ну дык, вашбродь, я ж… дык, — невнятно отвечал старый солдат, явно привыкший лебезить перед командованием, даже перед таким, безусым.

Но тут была явно солдатская хитрость. Лучше угодить начальству, да быть сытым и не битым, чем гнуть свою линию и спину от шпицрутенов лечить. Потапыч — хитрый лис. Тут нужно держать ухо востро.

Но слышать такую браваду от парня, которому может и восемнадцати лет нет, который отращивает усы, но под носом у него цыплячий пушок? А старших офицеров нет? Судя по всему, нет. Кто мертв, а кто и оставался прикрывать отход, честь свою сберегая, но обрекая обоз с раненными и разрозненными на бессистемность.

Потом вновь молчание, монотонный скрип и колес и, казалось, что изношенных людей.

— Долго ли я приходил в себя? — спросил я у Потапыча через некоторое время.

— Так почитай, что больше дня! — охотно доложил он. — Сперва-то стонал страшно. Матушку поминал. У батюшки, друга моего Афанасия, прощения просил. Бредил сильно. А опосля и вовсе затих, похолодел. Лекаря-то среди нас