Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

нет, вот и вышло… подумали мы, что преставился ты, Платон. Уж решили: как до храма какого дойдём, там, где и схороним по-христиански. И тебя, и господина майора… и прапорщика нашего, Царствие им небесного. Словно бы поляки, с коими и бой был, нарочно ахвицеров изничтожали наших. Ох, какия жа зверства творят они, похлеще французов, забери их черти. Майора жа они добили, стреляли уже в раненного!

«Так, скорее всего, и было,» — подумал я. — «Это только русские в благородные войны играют».

При упоминании покойника все, кто шагал рядом с телегой, истово перекрестились. Я скосил глаза. Вокруг нашей колымаги брело уже с десяток измождённых солдат в грязных зелёных мундирах с красными выпушками.

Егеря. Осколки какого-то разбитого полка. Моего полка. Хотя, что это я за реконструктор, что не знал бы… Тут, в этих местах, а я уже слышал, что мы восточнее местечка Мир, южнее Несвижа, воевал 5-й егерский полк. Хорошо же воевал, почему мы, как те пленные румыны идем побитыми собаками?

По выражениям их лиц я понял: моему возвращению радовались искренне. Прежний Платон шагал в одном строю с ними, ел из общего котла, мёрз под теми же шинелями и получал от Потапыча за плохо вычищенный штуцер. Для этих людей он был своим. Всего лишь одним из них. Видимо, тот, чье тело я занял, не был плохим человеком, что так быстро влился в коллектив. А армейцы, как я убежден, испокон веков не охотно принимают к себе новобранцев.

Корнет — спрашивать его имя сейчас было бы тактическим провалом — отвернулся и снова принялся всматриваться в дорогу. Что-то в эманациях чужого сознания в моей голове говорило, что не наш он, не русский. Хотя акцент если и есть у молодого офицера, то скорее французский.

— Старик, ты это… ты смотри, чтобы все было ладно. Рука ноет, мочи нет, голова в тумане, — скоро сказал корнет и осунулся, стал баюкать руку пуще прежнего. — Присматривай. Тут я один и офицер… А людей… Нам от обывателей избавляться нужно, тянут они. Куда бы отпустил их с Богом, но не уходят.

— Уйдут, ваше благородие, скоро и уйдут. Как поймут, что мы можем еще и воевать, так убоятся и как от прокаженных сбегут, — заверял Потапыч.

Мы плелись по этой пыльной дороге между заболоченным лесом, каким-то водоемом и полем явно не первый час. Уныло смотрел вокруг офицер, было видно, что он был бы готов проявить эмоцию, но силился не делать этого. Мальчишка… но и ранение, по всей видимости, не давало покоя.

Может посмотреть? Уж признаки гноения я знаю, да и неглубокую рану почистить могу и зашить. Но лезть с этим предложением пока посчитал несвоевременным. Может ближе к ночи. Сам еще в телеге еду, как раненный, хотя с каждой минутой мне становится легче.

Солдаты тоже мало похожи на бравых воинов, слишком обреченно плелись они, даже не интересуясь поистине красивыми видами на озеро, или старого русла, по кромке которого мы только что прошлись.

А страх висел в воздухе и начинал давить даже на меня. На грязных, осунувшихся, усталых лицах егерей читалась тревога. Они то и дело затравленно оглядывались назад, словно ожидая, что из облака пыли вот-вот вылетят французские драгуны и начнут рубить отставших в капусту.

А может, так и будет?

Отступающая колонна представляла собой жалкое зрелище: растянутая, неорганизованная, хаотичная масса. Телег было немного, может с десяток, но все подсчитать так и не получалось. Дорога петляла между деревьями, пряча авангард. Были и конные бойцы, но единицы.

Люди тащились еле-еле, во многом из-за того, что впереди дорогу забили телеги с ранеными и беженцами, покидавшими деревни. Таких бегущих было немного, и я уже слышал, что это вольные, иначе, если крепостные, то даже не показывались бы на глаза служивым. Да и не бежали бы, скорее всего. Куда?

Я знал, что отступление ещё не решало исход войны, что победа, пусть и очень большой ценой, но будет за нами. А вот для людей вокруг все выглядело катастрофой, нашу колону даже небольшой вражеский отряд мог потрепать. Людей, вольных, государственных крестьян, сгоняли с деревень, через которые проходила армия Наполеона. В некоторых населенных пунктах сжигали все, чтобы ресурсы не достались врагу, колодцы портились. Так как жить-то можно было в таких условиях?

Правда делали это ровно по дорогам и относительно крупным трактам. Как я знал из истории. Ну и немало помещиков смогли договориться, чтобы их поместья оставляли без внимания отходящие русские части.

И тут мои мысли прервали.

— Разведка французов на дороге! Полусотня! — закричали сзади.

Все повернулись к корнету. Я тоже. Формально решение мог принять только он. Может и был какой иной офицер в обозе, но я не знал такого.

Молодой офицер побледнел ещё сильнее.

— Ух! — скрутило его еще больше, и как показалось, он нисколько не лукавил.

После он посмотрел на лес, на забитую телегами дорогу, на собственную простреленную руку. Трусом он не выглядел. Просто кавалерийский корнет впервые оказался старшим над остатками пехоты, казаками, ранеными и беженцами. Положение, к которому учили разве что поражения.

Я оглядел дорогу, лес, телеги и медленно приближавшееся облако пыли.

Боеспособных егерей и казаков можно было увести в лес. Они успели бы раствориться среди деревьев раньше, чем кавалерия добралась до дороги.

Телеги с ранеными, женщины и старики уйти не успевали. Их пришлось бы бросить. Значит, уходить мы не будем. Все равно их нужно тоже в лес отправлять, с дороги. Но как они успеют?

Вот только решать это предстояло человеку в офицерском мундире. Но я был уверен, что трусливому приказу я не подчинюсь. С чего это Проведение дало мне вторую жизнь? Ну не для того же, чтобы я был трусом? Сложно, на самом деле. Подзабыл я, что такое субординация.

— Ваше благородие, — обратился я к корнету. — Егерей и казаков можно увести в лес. Но иных не спасем.

— Я вижу, Белавин, — резко ответил он. — Ты с чего младшой тут разговорился?

Он дернулся и тут же скрутился, держась и колыхая руку. Хотел еще что-то сказать, но только посмотрел на меня глазами… полными слез. Казалось, что он был готов звать маму… Казалось. Все же ждешь от молодости, а для моего сознания, он и вовсе мальчишка, слабости. Но этот держался. Стиснул зубы и не показывал растерянности. А может ее и не было?

Тут же ко мне Потапыч подошел, чуть толкнул плечом и прошептал:

— А-ну цыц Потапка. По делу говоришь, а у ахвицера