Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Я только пожал плечами на такое высказывание. Боевитый, сообразительный. Но быстрее… быстрее нужно принимать решение.

— Бой нужно дать… по-иному хуже будет всем, — словно бы выдавил из себя решение корнет.

Знаю, брать ответственность за жизни людей сложно даже опытному офицеру. А тут парень. Но понял же он, что решение нужно, принял его. И смотрит на Потапыча, как на учителя может смотреть ученик. Правильно ответил у доски? Правильно…

— Все так, ваше благородие. Раненых тогда вырежут. И всех, кто не успеет убежать, вашбродь. Платошку не вините, он жа как лучше, — тут же вступился за меня Потапыч.

Я ему благодарен, но мог бы и сам объясниться. Хотя… вот к мнению старого вояки корнет как раз и прислушивался, не стал кривиться. Офицер дёрнул подбородком.

— Что предлагаешь, Белявин? Или ты, старый фельдфебель? — корнет оставил баюкать руку, выпрямился, но только больше предательской влаги добавил себе в глаза.

Одинокую слезу, начинающую стекать по небритой щеке, моментально смахнул здоровой рукой. Но больно ему. Боль вернулась и ко мне.

Раскалённый гвоздь снова провернулся в моем черепе. Я сильнее сжал край телеги и заставил себя говорить ровно. Решение, как по мне было одно — дать бой. Ну а как? Тут тоже не было особого выбора тактики.

Подранки — что я, что корнет. Но воевать нужно. И я взрослый, опытный мужик, мне не по чину сомневаться и быть слабым.

Глава 2

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

— Белавин, умный? Знаешь, что делать? Давай… командуй пока… я оправлюсь… Бой давать! Я видел, что они делают, они пленных не берут. У нас кроме меня и дворян… офицеров нет, всех вырежут, а меня чести лишат, — сквозь сжатые зубы и боль говорил корнет.

Несколько смутило «чести лишат». Вот уж это тлетворное влияние…

Но смысл понятен. Кивнул ему и тут же…

— Телеги с ранеными — вперёд. Людей, что впереди, предупредить. Пусть уходят с дороги в лес, только там и спасение будет. Кто не уйдет, тот обречен. Нам же следует развернуть поперёк дороги телеги и связать оглобли. Первая линия — за телегами. После залпа отходит на два шага, вторая встречает штыками. Штуцерных, частью, отправить в лес, чтобы били офицеров и лошадей с фланга. Казаков спрятать за обозом и придержать до тех пор, пока польские уланы не потеряют строй.

Корнет несколько секунд смотрел на меня.

— Ты откуда такой умный взялся, Белавин?

— Головой приложило, ваше благородие. Видать, на место встала.

Потапыч шумно кашлянул в кулак, пряча то ли усмешку, то ли возмущение.

— Дело говорит, ваше благородие, — произнёс он. — Дорога узкая. Конным тут не развернуться. А будет препятствие, так гляди и отвернут они. Ну или постреляем.

Корнет оглянулся на приближавшуюся пыль и принял решение.

— Фельдфебель, делать, как Белавин сказал! Егерей разделить на две линии. Лучших стрелков — в лес. Казакам передать: ждать сигнала. Белавин, останешься при мне. За первый залп отвечаешь ты. Сигнал казакам тоже дашь ты. Ошибёшься — взыщу, коли выживем. Пока идёт бой, команды Белавина считать моими. Кто не понял?

Приказ исходил от корнета. План был мой, у офицера хватило ума принять и пересказать. Для младшего унтер-офицера уже больше, чем следовало ожидать. Корнет распрямился, словно боль чуть отпустила. Потапыч оскалился в седые усы. А солдаты впервые перестали оглядываться и начали двигаться к телегам.

— Вот то по-нашенски! — радостно сказал Потапыч. — А то всё бредём, как швед опосля Полтавы, битыми собаками.

Старый солдат согнулся к моему уху, потом нахмурил брови, выровнялся и жестом призвал меня «уши поднести». Я усмехнулся и сделал так. Старость, особенно такую, с хитрой «изюминкой» я уважал.

— А мы уж думали, что корнет — немец, да еще и все на французском говорил, как были еще ахфицеры иные живы… А он наш, — шептал Потапыч, по-православному говорит.

— Потом поговорим, Потапыч! Телеги ставить нужно! — крикнул я, слезая с телеги. — Всем! Быстрее!

— Эка начальство безбородое выискалось. И для кого Потапычем кличут меня, а для кого и «господин фельдфебель». Ну да ладно, не господского стана я. А ты давай, может когда и в господа выйдешь, смышленый жа, да и грамотей, не чета мне. Вот, как батька твой, та только турецкая пуля его… — усмехнулся Потапыч, но его тон звучал, как гордость отца за сына, с грустинкой. — Чего, шельмы зеленые повстали? А ну, выполнять!

Голова закружилась, и меня повело. Но я быстро упёрся ладонью в борт и удержался на ногах. Боль, тупая, ноющая вернулась, но которую можно и нужно терпеть и не ныть. Вот только и мысли наконец выстроились в привычном порядке. Когда рядом появлялся враг, мир снова становился понятным: местность, люди, оружие, время — чужое. Радости это не приносило. Только ясность, что я должен делать. Жить! По чести, со своими понятиями неравнодушного человека. Родина Мать зовет? Призвала.

— Быстрее! — крикнул я, мысленно стряхивая лишние мысли.

Но все смотрели на корнета. Ждали приказа от него, как это годами вбивали — слушать офицера.

— Да! Делать! — выкрикнул тот, но голос дал петуха.

Мальчишка, но наделенный властью. Не глупый, смущенный, с большой рукой… Сам засмущался, что нехотя вышло «пропищать» приказ.

Сперва нехотя, но когда и другие солдаты стали вторить приказы, уже быстрее, работа закипела.

Скоро дорога была перегорожена двумя телегами. Враг не спешил, может собирался с мыслями, или заряжали пистолеты, спорили… не важно все нам в плюс.

И работали мы справно. На удивление, но толпа превращалась в воинское подразделение, вопросов не задавали. Зыркали исподлобья, но делали. Приказ повторять не пришлось. Люди расходились по местам привычно, хотя ещё минуту назад казались толпой. Значит, разбили их недавно. Выучку пока не выбили. А злость, которую я читал в лицах, говорила за то, что и дух растерян не был.

Прав был Лермонтов, когда писал в своем стихе: «Мы долго молча отступали. Досадно было, боя ждали…» Вот оно, наше «Бородино»! Ну если разведка, которая появилась и спешно ушла, приведет поляков. А если их придет пара сотен? Все равно нужно давать бой.

Не только относительно здоровые бойцы становились в строй. Один из раненых, белый от потери крови, сполз с телеги и потребовал поставить его у колеса. Другой передал ему заряженное ружьё.

— Разок стрельну, да хоть отомщу за обчество свое, где полег каждый, с кем кашу делил, — сказал раненный, держась у телеги явно из последних сил.

Корнет не хотел